Вход для подписчиков на электронную версию

Введите пароль:








Подписка на рассылку:
Электропочта:
Имя:

Наша библиотека

«Новые мученики и исповедники Самарского края», Антон Жоголев

«Дымка» (сказочная повесть), Ольга Ларькина

«Всенощная», Наталия Самуилова

Исповедник Православия. Жизнь и труды иеромонаха Никиты (Сапожникова)


Жара

Повесть Православного писателя Александра Громова.

Повесть.

Александр Витальевич Громов — руководитель Самарской областной писательской организации, секретарь правления Союза писателей России, автор многих книг, из которых большинство по своей тематике — Православные. Лауреат Всероссийской литературной премии имени св. Александра Невского. Александр Громов живет в Самаре, ему 43 года.

…Поначалу в то, что ещё одно лето будет без дождей, не верил никто. К июню народ занервничал. Жара навалилась тяжелее прошлогодней. На глазах высыхали окрестные озерца, пруды и мелкие речки. Выгорели луга, и скотина осталась без корма. На некоторых полях зерно не взошло вовсе. И тут стало по-настоящему страшно…

1
Местный поп Василий сидел у себя в сараюшке за домом и плёл корзинки. Корзинки он научился плести, памятуя, что дело сие апостольское. Оно и правда во всех отношениях оказалось полезно: во­-первых, занимало самого отца Василия, отвлечённая от мирских забот мысль его могла часами бродить в совершенно иных мирах и сферах, предаваясь рассуждению и любомудрию; во­-вторых, супружница отца Василия приспособилась продавать мужнины плетёнки на местном базаре, где их с удовольствием разбирали, особенно приезжие грибники. В этом году и лесная кладовая оскудела, так что плоды рукоделия отца Василия копились в углу той же сараюшки. И это служило лёгким огорчением для отца Василия. Деньги его не волновали, всё, что получала матушка от торговли, шло в специальный милостивый церковный ящичек, но вот то, что труды его перестали быть востребованными, вплетало нерадостную нить в ткань размышлений и лишало их присущей ранее лёгкости и беззаботности, да и места в сарае становилось меньше. А так тут было хорошо: в погребе был ледник и оттуда тянуло прохладой, в доме же, несмотря на всю его статность и добротность, с утра уже становилось душно и тяжело.
Отец Василий, ввиду понедельничного неслужебного дня, планировал просидеть за рукоделием до обеда, однако не прошло и часа, как из дома позвала жена:
— Отец, а, отец, ты где?!
— Будто не знает, где, — проворчал отец Василий, и отозвался: — Тута я.
— Подь, тя к аппарату.
Ничего хорошего от телефонных звонков, особенно в понедельник, да ещё с утра, ждать не приходилось. Так оно всегда бывает: начальство в понедельник выйдет на работу, посовещается, решит чего-­нибудь про себя и давай искать, кому эти решения претворять в жизнь. Дети звонят вечером. Требы — со вторника. Да и голос у жены официальный какой­-то.
Выйдя из сараюшки, отец Василий зажмурился — так обдало жаром. Разлепив глаза, потряс головой, потихоньку втянул раскалённый воздух. «Ужас какой, осерчал Господь на мир­-то», — подумал он о мире как о чём­-то отстранённом, словно о картинке в телевизоре, и побрёл к дому.
— Кто там? — спросил, взойдя в дом, отец Василий.
— Молодая какая­-то, — почти шёпотом доложила супруга.
Отец Василий снова вздохнул. Жил он себе мирно и тихо, доживая в небольшом домике у кладбищенской церкви, и в мирские дела старался не впутываться. Пытались его как-то привлечь к выборным делам, но он так отчаянно замахал руками и понёс такую околесицу, что приехавшие полномочные представители переглянулись и один, нагнувшись к другому, сказал: «Да ну его, ляпнет ещё чего».
Одно время он чаял, что передаст церковь детям. Но подававший большие богословские надежды сын неожиданно ударился в мирскую науку, перебрался в Москву и теперь работал в важном научном центре; дочка же, отправившись на регентские курсы в область (она, и правда, замечательно пела), вместо того, чтобы выйти за будущего священника, оказалась замужем за директором строительной фирмы. Фирма та, надо сказать, за последнее время здорово поднялась, брала подряды уже и за пределами области, да и тестя своего зять не забывал — старый кладбищенский храм, считай, полностью перебрали, и так искусно, что он теперь снаружи выглядел, как новенький теремок, а внутри оставался таким же древним и намоленным, и, когда входишь, чувствуешь, что рождение твоё состоялось не сегодня и не вчера, и становится неловко перед предками, глядящими на тебя.
С тех пор, кстати, как дочь вышла замуж, отец Василий и принялся за корзинки. Он поднял трубку и голосом недовольного человека, оторванного от важных дел, произнёс:
— Аллё?
— Василий Георгиевич? — пропел в трубке приятный голос.
— Ну, я, — откликнулся отец Василий.
— Вас приглашает к себе глава администрации Семён Алексеевич.
«Господи, этим­то я зачем?» — испугался отец Василий и постарался придать голосу крайнюю озабоченность.
— Когда?
— Желательно прямо сейчас, — мило произнёс приятный голос, при этом слово «желательно» быстро растаяло, как сладкая вата, а «прямо сейчас» застряло колом. И, словно закрепляя этот кол, трубка спросила: — Прислать за вами машину?
— Нет-­нет, — ещё больше испугался отец Василий, — я уж сам подойду, соберусь сейчас и подойду, — хотя страшно не хотелось никуда идти, тем более в администрацию.
— Хорошо, — ответил голос в трубке, который теперь уже не казался таким приятным, и напомнил. — Семён Алексеевич вас ждёт.

2
Не то чтобы отец Василий не любил властей, но и добра особого от них не ждал. Поэтому старался держаться подальше, рассуждая: «У них свой мир, у нас — свой». Церковь и мир со своими законами, иерархией, страстями и героями представлялись ему параллельными, которые, как известно со школьной скамьи, не пересекаются. Да и слова Господа, что Царство Его не от мира сего, только укрепляли отца Василия в его рассуждениях. Опять же и Апостол советовал: не суетиться, жить мирно, делать своё дело и работать своими руками — чего ещё?
— Господи, как на судилище иду, — проворчал отец Василий и глянул на жену. — Ну, чего, давай собираться, чать, Господь милостив.
Поданную праздничную рясу пришлось отвергнуть, она даже на вес была тяжела. «Спекусь я в ней», — решил отец Василий и, подтянув повыше на тонкие икры носки, облачился во всё будничное, немножко потёртое, но лёгкое и привычное, и сразу почувствовал себя увереннее, словно собрался на службу.
А служил отец Василий исправно и с удовольствием. Вечернее Богослужение растягивалось у него на три часа, а Литургию подводил так, чтобы причащать непременно за полчаса до полудня. Хор, состоявший из уцелевших старух, был под стать ему, протяжно растягивал слова, и порой старухи сами забывали, с чего начинали петь, и с хоров слышалось их бранчливое шипение. Особенно нравилось отцу Василию служить вечерние посреди недели, когда храм был почти пуст и ничто не отвлекало от молитвы.
Ему нравилось представлять, как он, оставив земное служение, сможет только молиться и готовиться к будущей жизни, пристроится возле какого­-нибудь монастыря, а то и вовсе, даст Бог, уйдёт с матушкой в монахи. Эти мысли нравились ему более всего, ими он и утешался, идя сейчас по раскалённому селу.
Идти было тяжело, пот катил, застилая глаза, одежда намокла, став тяжёлой и липкой, и отец Василий не раз пожалел, что отказался от предложенной машины. Да и само путешествие по селу было стеснительно. Отец Василий представлял себя неким странником из иного мира, который своим видом напоминает, что есть другая жизнь, отличная от той, которой живут люди. А кто сейчас живёт хорошо? И кому нравится, когда об этом напоминают? И большинство встретившихся по дороге людей отворачивались или опускали глаза, но кое­кто и кланялся. Этим отец Василий отвечал лёгким кивком головы.
На подходе к новому из красного кирпича двухэтажному зданию администрации он изнемог окончательно, а когда потянул на себя тугую дверь, представилось, что ничего серьёзного, поди, и нет, вручат какую­-нибудь глупую бумажку, может, потребуют статистику по новой форме, в общем, обычная муть, а там — топай обратно. И такая тоска накатилась, что всё сжалось внутри, готовое зарыдать то ли от безнадёги, то ли от жажды недостижимой свободы. Дверная ручка выскользнула и вход в администрацию захлопнулся. Священник от неожиданности замер. «Это — знак», — пронеслось в голове отца Василия.
На помощь поспешил охранник, он открыл дверь и замер с приглашающим жестом. Отец Василий всем существом ощутил тянувшийся из открытой двери холодок, сглотнул наполнившую рот слюну и шагнул внутрь.
Холод, окутавший его средь гнетущего пекла, оказался необычайно приятен. Отец Василий расслабленно плюхнулся на белый диванчик и блаженно прикрыл глаза. «Да это уже какой­то третий, не земной суетный мир, — подивился отец Василий. — Сколько их ещё у Господа?»
К нему подошла миловидная девушка, и как отметил отец Василий, в длинном платье и с длинными, собранными в косу волосами.
— Здравствуйте, батюшка, — сказала она просто и сложила ручки для благословения.
«Надо же, — продолжал дивиться отец Василий, — а в храме я её, кажется, не видел», — и перекрестил пригнувшуюся головку, от которой пахнуло нежно и волнующе, так что отец Василий невольно задержался и сделал вдох поглубже.
— А вас все ждут, — сообщила она. — Пойдёмте.
«Что значит, все? — опять напрягся отец Василий.
Они поднялись на второй этаж. Подошли к открытой самой большой двери и вошли внутрь. Там ещё одна миловидная девушка, только стриженая, кивнула на следующую, ещё большую дверь.

3
Разумеется, отцу Василию приходилось бывать в администрации и общаться с главой, всё это, правда, случалось мимолётно, отец Василий всегда торопился покинуть этот совсем непонятный третий мир, и всякий раз необъяснимый трепет сковывал всё его существо. Отец Василий смущался от этого трепета, корил себя, но невольно подбирался, приглаживал волосы и оправлял одежду.
В кабинете главы за столом сидели три удивительно похожих, словно братья, круглолицых загорелых крепыша в одинаковых белых рубашках с короткими рукавами и суховатый седой мужчина, лицо которого отцу Василию вроде бы встречалось.
Сам глава Семён Алексеевич подскочил из­-за стола и подкатился к отцу Василию. Был он черняв, невелик ростом и, конечно, обладал руководящим животиком, который, казалось, только подчёркивал его энергичность и стремление двигаться, катиться куда надо и решать возникающие проблемы.
— Проходите, Василий Георгиевич, проходите, а мы вас давно ждём. Садитесь, — глава усадил священника за длинный стол напротив братьев и сам, выдвинув стул, демократично сел рядом. — Ну, не будем тянуть, — после секундной паузы начал он. — Мы тут посовещались, — глава сделал жест в сторону братьев, — и решили, в смысле, подумали: а не организовать ли нам крестный ход!
Он сказал это так бодро и даже весело, словно речь шла о дискотеке. Отец Василий и не сообразил сразу, что предлагает глава.
— Вы как на это смотрите, Василий Георгиевич?
— На что?
Тут и глава малость растерялся: то ли он говорит?
— Ну, на крестный ход, так ведь правильно это называется? — и он посмотрел на сидящую за столом группу поддержки.
— Простите, вы хотите организовать крестный ход?
— Ну да.
— А в честь чего?
Снова повисла пауза. Глава недовольно посмотрел на суховатого дядьку, видимо, с крестным ходом это была его идея.
— Простите, — отец Василий понял, что ляпнул не то, — я хотел спросить, в честь какого святого или праздника?
— Да какого праздника?! — подскочил глава. — У нас поля горят. Всё скоро сгорит на… — тут глава осёкся, одёрнул себя, словно поправил одежду, и сел. — На корню всё сгорит. Вот мы и решили… подумали… — глава подбирал и никак не мог произнести слово, — ну, вы же понимаете, Василий Георгиевич, о чём я… Раньше, как в старину, ходили же люди на поля, просили там о дожде… об урожае… молились, — слово само выскочило из уст главы и тот облегчённо вздохнул. — Вот!
— Аа­а, — улыбнулся отец Василий и снова ляпнул: — Допекло, значит.
Глава обиделся.
— Что значит «допекло»? Мы тут днями­ночами не спим, люди с полей не уходят, делаем, что можем, а вы ещё и радуетесь?
— Нет­-нет, что вы, это я неудачно выразился, — поспешил оправдаться священник. — Сам ничего с этой жарой не соображаю. Простите.
— А мы вот тут соображаем, — глава сделал упор на слове «мы» и ещё больше надавил. — За всех, между прочим.
— Да-­да, — отец Василий подумал, что лучше будет молчать, но все смотрели на него. Отец Василий прокашлялся. — И как вы хотите пройти по селу?
— Да ну его на… — глава опять запнулся и тоже прокашлялся. — На кой нам село?! Нам на поля надо. Поля горят, а село — потерпит.
— Что ж, крестный ход — это хорошо, — произнёс отец Василий, подумал, не сказал ли опять чего лишнего, и, так как все продолжали смотреть на него, спросил: — И когда вы планируете?
— Завтра! — выпалил глава.
— Э­-э, как завтра? — отец Василий никак не был готов к таким темпам. — Тут ведь подготовиться надо.
— А чего готовиться? — удивился глава. — Народ мы организуем. Встали утром — и пошли. Мы вот тут уже и маршрут прикинули: выйдем из села и пойдём на «Путь Ильича» — там у нас больше всего яровых пропадает, километров пять пройдём до первого отделения, там… — он опять запнулся, но выговорил. — Помолимся и вернёмся.
— А ещё можно после молебна со святой водой объехать основные поля и окропить, — добил сухощавый, и отец Василий вспомнил, что видел его несколько раз в церкви, он стоял у входных дверей и принимал на руки ребёночка, которого подносила ему после Причастия молодая, такая же суховатая и твердоглазая женщина. По глазам­-то и узнал.
— Нет, — сказал он, но не так твёрдо, как хотелось бы, — крестный ход — дело серьёзное, не всё так просто…
— А в чём проблемы? — спросил глава.
Отец Василий задумался: а в чём, и правда, проблемы?
— Надо найти людей, которые будут нести хоругви и икону Богородицы.
— Это мы спортсменов подключим, — мгновенно отреагировал глава.
— Надо ведь несколько смен, чтобы люди менялись.
— Ничего­-ничего, их там целая команда, а то и две, не всё им мячик гонять, пусть послужат обществу.
— Надо ещё икону из киота достать, там у нас всё прочно вмонтировано…
— Это Петрович бригаду пришлёт. Что ещё?
— Вот! — едва ли не обрадованно воскликнул, вспомнив о главном, отец Василий. — Надо у Владыки благословение взять.
— Это что, в область ехать, что ли?
— Да нет, — растерялся отец Василий, представив, как его прямо в стареньком подряснике отправляют к Владыке, — можно и по телефону.
— Так и позвоните.
— Прямо сейчас? — на лице отца Василия отразился неподдельный испуг, который несколько позабавил главу.
— Прямо сейчас.
— А у меня телефон дома, — нашёлся отец Василий.
— Так это не проблема. — глава поднялся и подошёл к телефонам, нажал на кнопку селектора. — Наташа, узнай телефон Владыки. Как — какого? При чём здесь губернатор?.. Эх, какой поп у нас главный? — и посмотрел на священника. «А ведь, и правда, это всё равно, что меня бы заставили губеру звонить».
— Нет, — на этот раз отец Василий произнёс достаточно твёрдо, да и Семён Алексеевич, представив губернатора, поостыл и сказал в селектор:
— Не надо. — А отцу Василию: — Ну, так позвоните?
— А нельзя ли, — тот несколько приободрился, — потом свернуть с «Пути Ильича» и вернуться другой дорогой? Не подумайте, что я против этого геройского совхоза, просто крестный ход должен делать круг, как бы замыкаться, освящая место…
Глава посмотрел на братьев.
— Можно оттуда свернуть и уйти на Дмитровку, потом выйти на Высокое и там по шоссейке — в село, — предложил один из них.
— Но это километров двадцать будет или даже поболе, — сказал другой.
Третьему добавить, видимо, было нечего, и он кивнул.
— И хорошо, — неожиданно согласился отец Василий. — Крестный ход — это труд. Нам ведь потрудиться нужно и те, кто крестным ходом идёт, не зря зовутся со­трудники, потому что вместе трудятся.
— Во как! — глава весело посмотрел на братьев. — Сотрудники вы мои. — И поставил во всём этом деле точку. — Значит, завтра.
— Только мне всё­-таки надо благословение взять, — вставил отец Василий.
Глава кивнул, это были уже не его проблемы. Обратно отца Василия отвезли на машине.

4
Конечно, Архиерею отец Василий звонить не стал, но благочинному доложить надо было, к тому же, сидело где-то: а вдруг не благословит?
Благочиние возглавлял сравнительно молодой протоиерей Александр — деятельный и неспокойный человек, от чего случалось терпеть и отцу Василию. То зашлёт по благочинию группу артистов, а ладно бы только кормить и поить их, так ещё полный зал народу собирай. А уж суеты от этих артистов: то не так, это не эдак! Но, надо признать, и концерты получались чудесные, отец Василий, бывало, и всплакнёт, сидючи в первом ряду. И всё же всякий раз, когда появлялась машина из соседнего прихода, дабы забрать группу, он облегчённо вздыхал и незаметно быстро и радостно крестился. То благочинный придумал к Пасхе выставку детских рисунков и обязал приходы, а что у него здесь — художественная мастерская, что ли? Однако и тут обошлось, нанесли бабушки картинок, а одна девочка даже почётную грамоту получила. Сейчас благочинный организовал детский Православный лагерь и полностью завяз там, говорят, что и в храме перестал появляться, всю службу на второго священника свалил. Но это ничего, к молитве, как считал отец Василий, расположение нужно, придёт ещё времечко. И он искреннее молился за благочинного.
Дома отца Александра не оказалось, пришлось набирать длинный номер, и отец Василий несколько раз сбивался и совсем было решил, что это Господь не попускает ему благословения, как прорезался гудок и сразу же бодрый голос благочинного.
Отец Александр, услышав про крестный ход, обрадовался, сказал, что сам подумывал, да вот никак не может вырваться из лагеря, и что надо обязательно организовать крестные ходы в каждом приходе, потом стал вслух думать, как это лучше сделать.
— Может, мне к вам приехать? Завтра, говорите, — и вздохнул. — Нет, никак не успею, тут у нас шефы приедут. Жаль… Что ж, с Богом…
На том и порешили.

5
Весть о том, что во вторник будет крестный ход, разнеслась по селу быстрее огня. Народ затеребил отца Василия. Он сначала ворчал, обзывал всех надоедами, но постепенно радость и надежда, которые чувствовалась в каждом звонке, в каждом вопросе приходящих людей, в каждом желании быть полезным, захватили и его.
Собравшийся народ доставал и раскладывал церковную утварь. Присланные администрацией мужики вынесли из алтаря большую икону Спасителя.
— А Казанскую, неужто и Её достанут? — заволновались старушки.
По преданию, метровую в богатом серебряном окладе икону Казанской Божией Матери преподнёс при открытии храма тогдашний Архиерей. Икона особо почиталась народом, а у областных краеведов числилась в особо важных каталогах. С тех пор, как зятевы ремонтники поставили Её в специальный иконостас и закрыли стеклом, икону открывали лишь по большим праздникам, а из иконостаса не доставали вовсе. Оказалось, что икона держится в нём на каких­то хитрых приспособлениях и просто вытянуть, как это пытались сделать присланные администрацией мужики, причём со всё нарастающим упорством, так просто не удаётся.
— Стойте! — остановил отец Василий ретивых помощников. — Так нельзя. Вы бы ещё с молотком на Божию Матерь пошли.
Мужики переглянулись. Один спросил:
— А где молоток?
Отец Василий вздохнул.
— Идите сюда, — и вокруг него неожиданно собралось человек тридцать. — Давайте помолимся, — сказал отец Василий. — Принесите­ка подставочку, — а сам сходил в алтарь за акафистником. Вернувшись, торжественно пропел: — Благословен Бог наш, всегда ныне и присно и во веки веков! Аминь. — Потом оглянулся на прихожан и взмахнул рукой: — Царю Небесный…
Прихожане подхватили, и эта дружность так умилила отца Василия, что он почувствовал подступивший к горлу комок и следующие молитвы читал тонким, почти юношеским ломающимся голосом. По ходу акафиста голос его креп и в какой-­то момент он заметил, что почти не заглядывает в книгу, а слова идут сами, некоторые из них он повторял, другие усиливал голосом, особенно трепетно вышло, когда акафист подходил к концу:
— О Всепетая Мати, рождшая всех святых Святейшее Слово, приими ныне малое сие моление и, величия ради благости Твоея и бездны щедрот Твоих, не помяни множества грехов наших, но исполни во благих прошения наша, подавающи телу здравие, души спасение, избавляющи от всякия нужды и печали и Царствия Небеснаго наследники сотворяющи всех верно вопиющих Богу: Аллилуиа.
За спиной слышались всхлипывания.
— Со умилением сердец коленопреклоненно Пресвятой Богородице помолимся, — отец Василий упал на колени и за ним прошелестело, слово шум крыльев.
После молитвы, поднявшись с колен, отец Василий подошёл к иконостасу, припал к иконе, обнял Её и вдруг руки сами нашли то ли крючок, то ли защёлку. Отец Василий надавил попавшуюся штуковину и почувствовал всю тяжесть сходящей на него иконы.
Больше всего, конечно, были поражены тягавшие до этого икону мужики. Старушки крестились и плакали. Все подходили и целовали Заступницу. Скоро отец Василий почувствовал, как слабеет и вот­-вот может упасть.
— Подите сюда, — подозвал он мужиков. — Держите.
К вечеру для Казанской сколотили специальные носилки, а для Спасителя приготовили специальный рушник.

6
С утра на улице было благодатно и радостно. Тени были длинны, трава в них не выглядела такой пожухлой и жёлтой, обдувал лёгкий ветерок, а поднимающееся солнце не казалось злым. Отец Василий вышел к храму в семь часов, чтобы ещё раз проверить приготовленное накануне. Вчерашние заботы неожиданно принесли ощущение праздника. И это праздничное настроение несколько смущало батюшку: вроде как беда, собрались идти Бога молить о заступничестве и спасении, а тут — праздник.
Подойдя к храму, отец Василий изумился — там уже кучковался народ, рассевшийся в теньке кладбищенского забора. Завидев батюшку, люди поднялись и потянулись под благословение.
— Вы чего в такую рань­-то? — спросил, благословляя, отец Василий.
— Так мы самые дальние в округе, а дальние быстрее всех доходят.
Через полчаса изумление отца Василия выросло ещё больше — столько народу и на Пасху не собиралось. Ровно без пятнадцати пришёл отряд из спортивной школы, которому предстояло посменно нести носилки с Богородицей и хоругви. Без пяти приехало руководство волости. Машины пришлось оставлять в стороне и, пока шли к храму, почти сливались с народом, если бы, конечно, не въевшаяся унифицированность в одежде, словно соблюдался некий дресс­-код — тёмные штаны, пёстрые серенькие рубашки с короткими рукавами и белые бейсболки с длинными козырьками, закупленные, видимо, накануне в сельмаге.
Семён Алексеевич ощущал себя несколько непривычно. С одной стороны, было нормально, что его узнавали, здоровались, давали дорогу, кто-­то попытался пожать руку, кто-­то благодарил и невольно, само собой, отмечалось, что хорошее и нужное мероприятие организовали в районе. С другой стороны, несмотря на то, что вчера, и правда, пришлось вплотную позаниматься оргвопросами, даже распоряжение по доскам для носилок, на которых сейчас стояла большая икона, пришлось отдавать самому да ещё до позднего вечера теребить глав поселений по явке и т.д. и т.п., он не чувствовал себя здесь хозяином. Ему уже ничто не подчинялось, даже ребята из спортшколы. Иная сила главенствовала тут, и он никак не мог понять, в чём эта сила, перед которой невольно возникал трепет. Но страха, как, например, полгода назад, когда в район приезжал губернатор, не было.
Вышел отец Василий, который в золотом облачении выглядел по­-царски торжественно. Но и он не был главным, а лишь видимой частью невидимой силы, вовлекающей всех в общий поток. И Семёну Алексеевичу тоже захотелось стать ей сопричастным. И он подумал: а разве вчера, когда готовили крестный ход, он уже не был вовлечён этой силой? Не она ли уже тогда начала руководить им и, отдавшись ей, так легко вдруг всё стало складываться, получаться и находить своё место?
Он встретился глазами с отцом Василием, тот слегка кивнул, и радостно­удивлённый взгляд священника, показалось, говорил о тех же чувствах, что переживал глава района. И напряжение ушло. Надо просто слиться с этой силой, стать её частичкой — и всё разрешится само собой. А что именно разрешится, Семён Алексеевич додумать не успел — начался молебен.
Когда отец Василий кропил сельчан водой, Семён Алексеевич невольно потянулся за всеми и, когда капли щедро упали на него, неожиданно вспомнил детство, когда собирались на майскую демонстрацию. Было так же весело и радостно. Была весна, и все ждали чего­-то нового и хорошего. А как здорово было пройти по небольшой площади, где на маленькой трибуне стояли начальники и тоже в ответ весело махали руками, и видно было, что и они ждут нового и хорошего. И вот это ожидание неизбежно хорошего, что должно непременно случиться, объединяло людей. Потом мужики напивались, ребятня убегала за село, а вечером матери бранились то ли на них, то ли на мужей, то ли вообще на всё окружающее и продолжалась обычная жизнь. А теперь… Теперь перед кем они идут? Семён Алексеевич невольно посмотрел на небо.
Нет, хорошо, что он согласился на крестный ход. Предложил-­то Иван Петрович, старый партиец, который, сколько помнится, при всякой власти сидел в администрации, причём совершенно на разных должностях, от первого помощника до завхоза, никакая власть не могла обойтись без него. Против выступил главный врач больницы. Он громко фыркнул и сказал: «Хватит дурью маяться, лучше бы мелиорацией занялись». Упрёк был в общем­то справедливый. После прошлогодней засухи мысли такие посещали, нарисовали даже проект, но денег, как всегда, не хватало, а потом решили, что второй год подряд засухи не будет. И вот на тебе. А Пилюлькин ещё наехал на Ивана Петровича: невероятно, мол, что именно от вас, старого коммуниста, слышать такую глупость. На что Петрович невозмутимо отреагировал: «Так кому ж, как не нам, коммунистам, знать, что Бог есть, мы ж всю жизнь против Него боремся». Вечером, когда окончательно согласовывали маршрут, пришёл медик и опять стал шуметь: он категорически против, потому что погоду обещают за сорок и не исключены случаи тепловых ударов. Иван Петрович отмахнулся, как от мухи: «Ишь, как бесёнок нервничает». Семён Алексеевич посмотрел на своего главного врача, как тот крутится вокруг стола и дёргает за руки то одного, то другого, и рассмеялся.
Крестный ход дружно двинулся по селу. Казалось, всё село вышло, только старые да малые оставались стоять вдоль дороги. Старухи крестили идущих, дети махали руками, старики смотрели из­под руки. «Как на войну провожают», — подумалось Семёну Алексеевичу.
В самом же крестном ходе, к удивлению, многие общались, обменивались новостями, как будто не виделись по нескольку лет, хотя жили­то в одном селе. Но это поначалу, потом подхватили «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас» и так ладно получалось, что невольно хотелось петь вместе со всеми. Семён Алексеевич покосился по сторонам, никто на него внимания не обращал, только Иван Петрович, шедший недалеко, кивнул головой: вот, мол, как здорово идём — и он прошептал слова молитвы отчётливее. И опять ничего плохого не случилось, и дальше глава администрации запел вместе со всеми.
Крестный ход вышел из села, свернул с шоссе и пошёл лесом, за которым начинались поля.

7
Не заметили, как оказались на месте первой остановки крестного хода, после которой утверждённый маршрут поворачивал на Фёдоровку. А по часам выходило, что шли полтора часа. Там уже ждали сельчане из совхоза «Путь Ильича», и эта встреча получилась радостной, словно два крыла армии замыкали кольцо.
Снова служили молебен. Отец Василий сиял. Всю дорогу он восторженно пел со всеми и недоумевал: откуда эти люди, приходящие в храм в большинстве своём разве что на Рождество и Пасху, могут так дружно петь? Сейчас, казалось, с ними можно горы свернуть, победить любого врага, хоть на Москву иди, как в Смутные времена.
Многие подпевали и во время молебна, а когда отец Василий начал читать молитву ко Спасителю, то все встали на колени и, казалось, перестали дышать, так далеко были слышны слова, которые произносил священник.
Отец Василий освятил несколько бидонов с водой, опять обильно кропил. Народ пил освящённую воду, хвалил её сладость, умывался ею, благодарил. Потом поднялись и пошли на Фёдоровку.
Но этот отрезок, хотя были те же пять километров, оказался труднее. Солнце поднималось всё выше, и после десяти часов пекло уже немилосердно, и если теперь случался ветерок, то он обдавал словно жаром из открывшейся печки. А печка — вся раскалённая степь — стояла перед глазами и производила гнетущее впечатление. Потрескавшаяся земля напоминала кожу изработавшейся мёртвой старухи, которую надо хоронить, а некому. Так недавно случилось на дальних выселках, где бабка пролежала на полу несколько дней, и увиденное долго мучило Семёна Алексеевича. Жалкие худые былинки, торчавшие из земных трещин, казались неживыми, а ощущение мертвенности окружающего придавало отсутствие какой­-либо живности. Ни тебе жука, ни кузнечика, ни даже мухи.
Первыми присмирели дети. Они больше не носились вдоль крестного хода, не забегали вперёд креста, держались бабушек и родителей. Стало казаться, что народу убавилось.
Впрочем, после молебна, действительно, несколько машин, забрав освящённую воду, разъехались по отделениям, уехали некоторые начальники, всё-­таки день был рабочий. Семёна Алексеевича тоже ждала машина, но его не отпускал удивительный восторг, которого он никогда не испытывал раньше, и ему хотелось длить и длить это чувство. «Сами справитесь», — бросил он замам и даже посочувствовал им.
Теперь же Семён Алексеевич начинал жалеть, что не уехал. Зря вообще пошли дальше. После молебна надо было возвращаться в село. Дело сделалось, в душах остались бы радость и восхищение, и люди запомнили бы это. А сколько бы потянулось в церковь, чтобы вновь испытать эти чувства! А теперь… Нет, отец Василий не политик, зря его послушали, зря…
Семёну Алексеевичу досаждала не столько жара, хотя пот ручьём тёк из­-под бейсболки (он хотел протереть глаза, но они ещё больше слиплись, словно провёл по ним клеем), сколько собственные ноги. Начинало поламывать при каждом шаге под левой коленкой, и Семён Алексеевич с ужасом представил, что вот он, глава района, сейчас на виду у всех захромает, не сможет идти, придётся вызывать машину, а все будут смотреть на него и про себя ухмыляться… С правой ногой тоже не всё было в порядке — там жал ботинок, и Семён Алексеевич никак не мог понять, то ли у него ноги разные, то ли ботинки. А тут ещё несносный пот, который достал везде, до самых неприличных мест. Больше всего страдали ляжки, которые казались одной большой мозолью, и швы брюк с методичной непреклонностью терзали эту огромную рану, как ворон — печень провинившегося героя.
Каждый шаг давался с трудом и болью. Семён Алексеевич перестал обращать внимание на то, что происходит вокруг, только следил за тем, как ставит ноги. Он давно уже косолапил и опирался на палку, которую кто-­то, скорее всего, Иван Петрович, любезно подсунул ему, и клял себя за то, что вообще поддался идти в этот крестный ход, людей, которые его уговорили, людей, которые шли, всех священников, придумавших это измывательство, а особенно отца Василия, потащившего их кружным путём. Он сильно отстал, плёлся в конце, но и сам крестный ход не представлял того единого целого, каким он был вначале, он вытянулся по неширокой дороге, и слабое пение от креста еле доносилось до середины. Впереди Семёна Алексеевича шла тётка с крупными по-­слоновьи отёкшими ногами, обутыми в домашние тапочки, рядом с ней семенил непоспевавший мальчик, загребавший сандалиями пыль, отчего носки на ногах его стали серыми. Через каждые три­четыре шажка мальчик подпрыгивал, чтобы успевать за женщиной. За спиной слышалось невнятное бормотание. «Молятся, — понял Семён Алексеевич. — И мне молиться надо». Он стал про себя повторять то, что пели вначале: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас». Как­то само собой молитва сократилась до «Господи, помилуй», подстроившись под каждый шаг. В какой­-то момент Семён Алексеевич даже удивился, что перестал обращать внимание на охромевшие ноги и натёртую задницу. И как только он об этом подумал, как тут же оступился и все болячки разом впились в тело. «Господи, помилуй, Господи, помилуй», — заторопился Семён Алексеевич и более уже не отвлекался.
Вдруг прошелестело, словно по цепи пронеслось: «Дошли! Слава Богу! Привал». Семён Алексеевич остановился, опёрся на палку и смутно увидел, что иконы и хоругви остановились возле берёзового колка, а за колком стоит несколько машин, среди которых он узнал свою «Волгу». Оглядевшись, он признал и место: отсюда дорога расходилась на Фёдоровку и Большаково, а если немного посмотреть влево, то виднелась посадка, за которой шла шоссейка, по которой крестный ход должен был возвращаться в село.

8
— Ну, ты герой, Семён Алексеевич, — хлопал по плечу главу района Иван Петрович, — и это панибратство не оскорбляло, сейчас все окружающие казались братьями. Семён Алексеевич выпил несколько кружек, проковылял в тенёк и рухнул на заботливо расстеленное одеяло, и, несмотря на гудящие ноги, весело подумал: «А ничего, дойдём!» — и сам удивился, как хорошо и легко ему стало. Он блаженно прикрыл глаза и не стал подниматься на начавшийся молебен.
С другой стороны колка, где стояли иконы и хоругви, послышались шум и вскрики. Семён Алексеевич приподнялся на локте и спросил, как если бы сидел в кабинете и услышал шум с улицы:
— В чём дело?
— Икона плачет, — так же просто ответил шофёр, словно чья­-то коза прибрела к администрации и охранник шугает её.
— Как это — плачет? — не понял Семён Алексеевич.
— Слёзка у Неё потекла, — объяснил шофёр.
— Это отец Василий сейчас на всех брызгал, вот на Неё и попало, — сказал кто-­то. — А народ­-то сразу заволновался: мол, к беде, наивные, блин, как чукчи.
— Да нет, — отмахнулся шофёр, — это она долго под стеклом стояла, а тут на жару вынесли, вот и отпотела.
Семён Алексеевич поднялся, он уже пришёл в себя и сознание, что он тут глава и это его обязанность знать, решать, направлять и не допускать никакой паники, вернулось к нему.
Перед ним расступились. Богородица скорбно смотрела на него, и глаза Её были наполнены влагой. Это не могли быть ни капли от кропила отца Василия, ни какие-­то другие физические явления, пришедшие извне — правый глаз Богородицы был именно наполнен влагой по самому нижнему окоёму именно так, как появляется слеза у всякого нормального человека. Что-­то колыхнулось в пространстве, и слеза покатилась по окладу, оставляя за собой влажную бороздку. Секунду стояла тишина, а затем люди бросились к иконе целовать оставленную бороздку.
— Тише вы, тише! — кричал отец Василий. — Не толкайтесь. Да остановитесь! Что же вы делаете? — Он старался протиснуться к иконе, отгородить её от вмиг ошалевшей толпы. — Помогите!
На крик бросились спортсмены, пробились к иконе и подняли носилки с Нею. Семён Алексеевич поднял глаза на Богородицу — взгляд Её был по­прежнему скорбен, но сух.
Отец Василий отодвигал людей:
— Что ж вы так­то? Надо благочестиво… Богородица жалеет вас, а вы набросились, как же так…
Все стояли поражённые, присмиревшие и растерянные, никто не мог объяснить общее помешательство и никто не решался что­-либо делать дальше. «И я не знаю, что делать», — подумал Семён Алексеевич, и ему опять стало тоскливо, что не уехал после первого привала.
— Давайте помолимся, — произнёс отец Василий.
Следом за ним на колени встали все. И Семён Алексеевич встал. Невольно оглянулся — встали и приехавшие, и его шофёр тоже стоит. Только с той стороны колка кто­-то переругивался и, кажется, курил.
— Пресвятая Богородица, прости нас! Царице Преблагая, Заступница благих и сирых утешильница, зриши нашу беду, зриши нашу скорбь… — на этих словах отец Василий ударил себя в грудь, потом, словно стон, разнеслось над степью. — Разреши ту, яко волиши… Пресвятая Богородица, спаси нас!
Наступила пауза. Многие плакали. Отец Василий продолжал стоять, опустив голову, плечи его подрагивали, потом он поднял руки и лицо.
— Пресвятая Богородица! Владычица! Спасибо Тебе, что Ты не оставляешь нас. Спасибо, что скорбишь вместе с нами. Мы прогневали Сына Твоего. Помоги нам, объясни, вразуми, как нам вернуть Его милость. Как… — он замолчал и снова опустил голову.
Такой напряжённой тишины Семён Алексеевич ещё никогда не слышал. Все ждали, что ответит Богородица. В том, что Она ответит или подаст какой знак, не сомневался, наверное, никто. И, если бы Она сейчас зримо кивнула головой, перекрестила бы или, сойдя с иконы, встала среди всех, никто бы не воспринял это как чудо.
Тишина длилась с минуту. Потом отец Василий тихим голосом сказал:
— Сейчас я прочитаю общую исповедь. Кто в чём грешен, повторяйте за мной.
— Что, что сейчас будет? — спрашивали с задних рядов.
— Исповедь.
«Что такое исповедь?» — чуть было не спросил Семён Алексеевич.
Отец Василий встал рядом с иконой Богородицы, развернул походный амвон, похожий на складной столик, положил на него Евангелие, крест. Народ придвинулся к нему и хором повторял за ним: «Каюсь».
«Почему я должен каяться в том, чего не делал?» — подумал Семён Алексеевич и вернулся в тенёк.
— Это надолго, — сказал его шофёр.
— Раньше двух не кончат, — уточнил кто-то рядом и бросил окурок.
— Вы как, Семён Алексеевич? Может, поедем?
Какую­-то секунду Семён Алексеевич не то чтобы задумывался, а словно искал оправдание своему отъезду, и в то же время он обрадовался и удивился: почему никто раньше не предложил ему поехать?
— Поехали, — кивнул он шофёру, бросил посох, сделал решительный шаг к машине и тут же охнул — без посоха ходить уже не получалось.
Шофёр поддержал его.
— Осторожнее, тут ямка.
Но Семён Алексеевич уже справился, отодвинул подставленную руку и, стиснув зубы, заковылял к машине.
В машине работал кондиционер и была невероятная после всего пережитого прохлада. «Вот оно, блаженство, — подумал Семён Алексеевич. — Попрощаться бы надо». Он оглянулся, увидел сквозь тонированное стекло отца Василия, покрывавшего голову епитрахилью пригнувшейся старухе, и махнул рукой:
— Поехали.
Теперь уже хотелось уехать как можно быстрее, а машина, как назло, дёрнулась и заглохла. Шофёр поворачивал ключ, жал на газ, чертыхался, но машина стояла. И тут сквозь стрёкот стартера Семёну Алексеевичу послышался посторонний шум, словно гул какой-­то.
Шофёр ошарашенно оглянулся.
— Слышали?
У шофёра было такое изумлённое лицо, что Семён Алексеевич растерялся.
— Что, что такое?
— Да это же гром! — шофёр замер с выставленным вверх пальцем, и Семён Алексеевич ясно услышал далёкий рокот, который и в самом деле напоминал гром.
Шофёр открыл дверцу.
— Ей­-Богу, гром, Семён Алексеевич! Слышите!
— Слышу, — устало согласился глава района, слишком много необычного свалилось на него сегодня, да и из машины уже выйти сил не было. — Поехали.
И машина завелась.
Стоявшими же по другую сторону колка гром был воспринят как ожидаемый знак. Словно разрешилось что­то над людьми, словно они получили прощение. Все возбуждённо тыкали в небо, прислушивались, дальние раскаты грома встречали радостными громкими криками, кто­-то даже различил появившиеся на горизонте облака, и уже начинало казаться, что в конце поля клубится что­то белое и долгожданное.
Исповедь пошла бойчее. Но отец Василий не торопился, был последователен, строг и отпустил последнего кающегося, когда время подходило к двум часам. Наступил самый жар. Все сбились в колке, разморённые, но довольные. Обсуждали гром, доедали присланные из села бутерброды и ждали, когда двинутся домой.

9
Приехав домой, Семён Алексеевич никак не мог успокоиться: словно червяк в красивом яблоке, грызла непонятная досада, будто что-­то не так сделано или вовсе осталось недоделанным. И всё хотелось задавить этого червяка, быстрее погрузиться в текучку и забыть о бегстве.
Он принял душ, надел привычный костюм и поехал в администрацию. Тело поламывало, но в этом была своя прелесть, словно и впрямь хорошо поработал. Он попытался читать сводки, делать телефонные звонки, решать вопросы, но никак не мог уловить в этом смысла, будто он играл в странную игру и, стоило чуть отвлечься от неё, как тут же перед глазами вставали поднятые вверх руки отца Василия, звучала молитва, которую повторял, когда ковылял до второго привала, смотрела влажными глазами Богородица. И он уже никак не мог отделаться от того, что постоянно думает о людях, идущих сейчас в самое пекло по асфальтовой шоссейке.
Сначала отправил к крестному ходу «газельку», чтобы подбирать отставших людей. Потом распорядился, чтобы с крестным ходом постоянно ехала машина с питьевой водой. Не утерпев, вызвонил главного врача и велел послать к крестному ходу машину «скорой помощи». Что он мог ещё сделать? Пару раз он порывался поехать встречать крестный ход, но как? Хлебом­-солью? Цветами и почётными грамотами? Может, встать на колени и просить прощение? И он тут же представлял себя стоящим на коленях и морщился — всё это отдавало фальшью. Да, он слаб, да, он не готов к таким подвигам, но вот он тут, на своём месте и делает то, что в его силах. Надо признать, не очень-­то и больших.
Позвонил помощнику, которого посадил на «газельку». «Ну, как?» — «Идут». — «Далеко ещё». — «Так­-то нет, но медленно всё, привал делали». — «Ты уж собирай там тех, кто устал, уговаривай, там народ упёртый». Хотел спросить про «скорую» и побоялся. В конце концов, плохие новости, как показывала практика, долетают пулей.
А «скорую»­-то глава не зря выслал. По раскалённому асфальту идти оказалось невозможно. Ноги чуть ли не вязли в размягчённом асфальте, а те, у кого была крепкая подошва, оставляли на шоссейке следы. Крестный ход сбился на обочину и двигался медленно, но упорно. Как только появилась «газелька», туда попрятали детей. Тяжелее всех, наверное, приходилось спортсменам, нёсшим носилки с иконой и хоругви. Им помогали на подсменке мужики, но мужиков было немного. Стали отставать старухи. Сделали один привал, дожидаясь отставших.
Подъехала машина «скорой помощи», и отец Василий предложил тем, у кого совсем не осталось сил, уехать.
— Нельзя, — говорил он, — стремиться совершить подвиг, паче сил. Это — гордость.
Спортсмены переглянулись.
— А сам-то ты, батюшка, как идёшь? — спросил кто-то.
— Не знаю, — честно признался отец Василий. — Иду за Богородицей и всё Её слёзку вижу.
— Вот и мы так же…
Отец Василий окропил всех водой. Все, кто хотел, в общем-то уехали ещё от колка. В крестном ходе оставалось чуть больше сотни народа да десятка полтора детей в «газели». Спортсмены подняли носилки с иконой, и крестный ход двинулся дальше.
Отец Василий, и правда, не понимал, как идёт. Его терзали сомнения, правильно он поступил, начав исповедовать в поле, из-за чего теперь приходилось идти в самый жар. Но уж больно силён оказался порыв. А ведь были и такие, кто исповедовался первый раз, а многие не исповедовались по году и больше. Отец Василий и обычную-то исповедь переносил тяжело, в большие праздники старался поисповедовать прихожан с вечера, но всё равно оставались те, к которым приходилось выходить после «Отче наш…», и потом батюшка несколько минут сидел в алтаре и приходил в себя, прежде чем подойти к Чаше.
Да ведь завтра же Литургия. Как хорошо было бы причастить тех, кого он исповедовал сегодня! Откуда и где силы?
Как же тут разобраться, Господи, где воля Твоя? Как узнать-то простому человеку? Что эти слёзы, которые все видели? И этот гром, который слышали все? Ты ли это? Или это Твой противник лукаво глумится, а теперь потешается в сторонке?
Господи, не оставь нас, даже если впали в грех, не оставь. Как мы доверчивы, податливы… А я-то, я-то, старый, обрадовался: Господь мне чудо явил… Да кто я такой-то! Господи, как же мне людей привести… Господи, не дай пропасть. Вот они, без сил, а идут. За Твоим Крестом, Господи, идут, верят. Не оставь, Господи! Пусть будет воля Твоя!
Только крестный ход поднялся со второго привала, как тётке Вале, досиживающей предпенсионный год на почте, стало плохо. И вроде тётка-то крепкая, огород у нее, скотина, сама кого хошь погоняет, а тут завалилась набок, беззвучно хватая ртом воздух. Тут же, как ждали, подскочили медики из «скорой», упрятали тётку и увезли.
Отец Василий, шедший впереди, и не обратил сразу внимание на мешкотню сзади, а только, когда «скорая» с сиреной просвистела мимо, остановился.
— Как же так, что же меня не позвали, надо было водичкой, водичкой окропить…
— Да мы сами не поняли, она шла­шла и вдруг давай падать… А эти подхватили и фьють…
Через полчаса ещё двум женщинам стало плохо. Их уложили на обочину, отец Василий окропил святой водой, поднесли икону Богородицы. Дождались «скорой». Как женщины ни убеждали, что им полегчало, отправили в село и двинулись дальше.
«Господи, сохрани, — повторял отец Василий. — Я — грешен, я — виноват. Меня забери, а их, которых Ты дал мне, сохрани».
Словно за толстым гнутым стеклом, показалось село. Отец Василий объявил привал.
— Дети, простите меня, — обратился он к лежащей на обочине пастве. — Простите за то, что я вам скажу сейчас. Я скажу, а вы поступайте, как подскажет совесть. Вот мы приближаемся к родному селу. Я знаю, вам трудно, но ведь на то мы и трудники. Для чего мы ходили с вами в крестный ход? Мы просили дождя. Потому что знаем, что, если не будет дождя, погибнет урожай и у нас не будет хлеба, погибнет всё, на чём зиждется наше материальное благосостояние. Вот об этом своём благосостоянии мы и шли просить. Мы шли просить за себя. А как надо было? Надо было всё делать ради Бога. Вы спросите, а зачем Ему нужно, чтобы вот так мы изнуряли себя? Ему это не нужно. Но Он видит нас, видит, что мы ради Него, а не ради себя готовы претерпеть, и Он, конечно, состраждет нам. То есть мы о Нём страдаем, а Он — о нас. Простите, и сказать толком не умею. В общем, не дождя нам надо было просить, а чтобы Он не оставлял нас. И тогда мы увидим, что Он среди нас, вот здесь идёт вместе с нами. А когда с нам Бог — кто против нас? Давайте войдём в село как победители.

Окончание следует.

Александр Громов,

г. Самара

Рис. Г. Дудичева


18.03.2011
Дата: 18 марта 2011
Понравилось? Поделитесь с другими:
1
2
Комментарии

Оставьте ваш вопрос или комментарий:

Ваше имя: Ваш e-mail: Ваш телефон:
Ваш вопрос или комментарий:
Жирный
Цитата
: )
Введите код:





Яндекс.Метрика © 1999—2017 Портал Православной газеты «Благовест», Наши авторы
Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции.
По вопросам публикации своих материалов, сотрудничества и рекламы пишите по адресу blago91@mail.ru