Вход для подписчиков на электронную версию

Введите пароль:




Подпишитесь на Благовест и Лампаду не выходя из дома.







Подписка на рассылку:

Наша библиотека

«Новые мученики и исповедники Самарского края», Антон Жоголев

«Дымка» (сказочная повесть), Ольга Ларькина

«Всенощная», Наталия Самуилова

Исповедник Православия. Жизнь и труды иеромонаха Никиты (Сапожникова)

Здравствуй, университет!

Мы продолжаем публикацию глав из книги воспоминаний матушки Марины Захарчук.


См. также

Матушка Марина Захарчук.
Мы продолжаем публикацию глав из воспоминаний матушки Марины Захарчук. Матушка Марина живет в селе Новенькое Ивнянского района Белгородской области, где служит в Михаило-Архангельском храме ее супруг, священник Лука, они воспитывают пятерых детей. А еще матушка сотрудничает с «Белгородскими епархиальными ведомостями» и пишет глубокие и поэтичные рассказы, воспоминания…

Тает сумрак серо-синий.
Сквозь туман — прохладный свет.
Здравствуй, город мой любимый.
Здравствуй, университет!

Город солнца и туманов,
Гениальных и невежд.
Полный горестных обманов,
Полный радостных надежд.

Что готовишь мне, столица,
Величавый град Петра?
Радость? горечь? встречи? лица?
Руку друга? скрип пера?

В полутьме Нева синеет.
Тает поздняя заря.
Разрезает пляску снега
Свет ночного фонаря.


Факультет журналистики Санкт-Петербургского (тогда — Ленинградского) государственного университета.
Всего неделя — на поездку домой, увольнение с работы, снятие со всевозможных профсоюзных и прочих учетов, ахи и охи начальства и знакомых (ехала в Москву, а очутилась в Ленинграде!), прощание с родными. И вот снова поезд подплывает к Московскому вокзалу и из вокзального радио через окно доносится «Гимн великому Городу» Глиэра.
Факультет встретил радостной новостью — ордером на общежитие, но уже не в далеком Петергофе, а всего в часе с небольшим езды по городу до здания журфака. Новоизмайловский, 16. Новый студгородок избранных вузов Ленинграда, десять десятиэтажных корпусов (наш — самый первый), тут же — и больница, и баня, и библиотека, и качели во дворе. В библиотеке, правда, только самые «необходимые» книги, в основном — Маркс-Ленин-Брежнев. Но если хочешь большего — в нескольких троллейбусных остановках есть другая библиотека, с большим читальным залом. А еще и факультетская, и университетская — читай, учись!
Если уж совсем серьезно — есть старинное роскошное здание в центре города: публичная библиотека имени Салтыкова-Щедрина. Там редко встретишь молодежь, все больше старички-профессора в строгих очках. И залы там — маленькие, с настольными лампами под зелеными абажурами. Но чтобы попасть в такой зал, нужно отношение — документ с просьбой на чтение книги за подписью самого ректора! Книги все из спецхрана, старинные, часто — запрещенные советской цензурой. Но как оказывается просто обмануть начальство! Ведь и оно не читает подцензурных книг, а стало быть — не знает, что в них написано. Будучи студенткой 3-го курса, я взялась за написание курсовой работы по истории русской журналистики на тему «Религиозная публицистика Льва Толстого». И сразу же затребовала у ректора доступ в спецхран. С замирающим сердцем принесла я на подпись и передала через секретаря листки с просьбой разрешить мне: Журналы Московской Патриархии (годовые подшивки!), книгу Сабашиной-Волошиной «Святой Серафим» (тут, правда, меня спросили, кто такой Серафим и при чем тут Толстой, на что я, не дрогнув, ответила: «Лев Николаевич критиковал намерение Церкви канонизировать Серафима Саровского»,  — и мне поверили!). Но главное — в уютных кабинетах Салтыковки я перечитала и законспектировала едва ли не всю религиозную философию начала ХХ века: Бердяев, Лосский, Вл. Соловьев… Не сама я, конечно, до этого додумалась — посоветовал первый в моей жизни духовник, курский священник. Но об этом — позже. 
Университет. Слово-то какое! Только оно, это слово, и держало меня на первых порах вдали от дома. При всем своем своеволии и свободолюбии я, как ни странно, оказалась очень домашним ребенком, маменькиной дочкой, и, как когда-то из пионерлагеря и из ПТУ, порывалась снова бросить все и уехать домой. Но не уехала, конечно. Каждый новый день приносил новые открытия, новые знания, новых друзей. И — долгожданные концерты и оперные спектакли. В Ленинграде, как ни в каком другом городе, театральные кассы — на каждом шагу. И тут же афиши с расписанием на месяц вперед. На скромное студенческое питание мне хватало стипендии. А те 20-30 рублей, что ежемесячно присылали из дома, полностью шли на театры. За почти пять лет жизни в Питере я не пропустила ни одного Штоколовского концерта!
В университете тоже быстро появились любимые предметы и любимые преподаватели. А самое главное — не было никаких математик и физик! Правда, они с лихвой компенсировались никогда не слыханными мною прежде ИКП (история Коммунистической партии), ПСЖ (Партийно-советская журналистика) и «марленом» (Марксистско-ленинское учение о печати). И даже эти из пальца высосанные «науки» я умудрялась сдавать на «отлично». Правда, после экзамена по «марлену» у меня полгода непрестанно непроизвольно подмаргивал левый глаз и до сих пор (!) в период особых волнений подрагивает веко. Профессор С.С. Смирнов, который читал нам этот курс, был так же сер, тощ и безпощаден, как и его предмет(1). Всю двухчасовую лекцию он медленно вышагивал между рядами, иногда резко поворачиваясь назад, дабы заметить, кто из студентов отвлекся от тетради, и диктовал по слогам партийные мудрования (их набралось аж на 22 билета!). Память у него была феноменальная. Он не только знал наизусть свои лекции, помнил лица и фамилии всех студентов, но и запоминал, кто какую лекцию пропустил или слушал вполуха! И непременно отыгрывался на экзамене. Сощурив поверх очков старческие глазки, профессор впивался в сидящую перед ним жертву и ледяным безэмоциональным голосом произносил: «В 1912 году Георгий Валентинович Плеханов встретился с товарищем Лениным во время… продолжайте, товарищ Петров!» «Товарищ Петров» молчал, а профессор Смирнов с победоносным видом восклицал: «В этот момент моей лекции вы, товарищ Петров, повернулись к товарищу Сидорову и передали ему записку и, таким образом, отвлеклись от моей лекции, о чем красноречиво свидетельствует ваше молчание». Профессор Смирнов требовал, чтобы его лекции студенты заучивали дословно! Что касалось его самого — не было вопроса, который мог бы его смутить. Четкий ответ мгновенно срывался с его тонких, не знавших улыбки губ. И только однажды он не смог ответить. На втором курсе он вел у нас Основы газетно-журнального дела — искусство газетной верстки, типографские шрифты, рамки, линейки и прочие технические премудрости. В то время самой красочной и замысловатой в плане верстки была «Литературная газета». На одной из ее полос я нашла заголовок, подчеркнутый жирной прямой линией, под которой красовалась вторая — тонкая волнистая. «Как называется такое подчеркивание?» — спросила я профессора. И Смирнов — не отвечал! Это был восторг и злорадство всей аудитории. Оказывается, всезнающий Смирнов может что-то не знать! Войдя в зал на следующем занятии, профессор быстрым шагом направился ко мне. «Товарищ Иванова! Эта линейка называется Ас-сю-рэ!» Тонкая линия его губ при этом дрогнула подобием улыбки.
Вторым безжалостным идеологическим тираном был профессор Томашевский. Он также предпочитал учебникам — свои лекции. Это была вообще традиция Петербургского (тогда Ленинградского) университета: любым учебникам его преподаватели давали свою оригинальную трактовку, а в общем это называлось питерской школой. В истории компартии, конечно, много не наоригинальничаешь, но лекции традиционно строго конспектировались. Профессор Томашевский был не чужд земному и даже обладал чувством юмора. Но и, видимо, имел задание партии особо тщательно готовить бойцов идеологического фронта. Ведь наш факультет, хоть и негласно, считался идеологическим. И порой в лекциях Томашевского звучало то, чего еще не вписали ни в один учебник. Вот он идет между рядами и, останавливаясь у избранных столов, вопрошает: «Товарищ Васильев, был ли период культа личности Сталина?» — «Был», — уверенно отвечает Васильев. — «А Вы, товарищ Яковлева, как считаете?» — «Был», — уже не так уверенно отвечает Яковлева. — «А что думает товарищ Иванова?» — «Был», — говорю и я. И тогда, подняв вверх указующий перст, профессор произносит громко и резко: «Товарищи журналисты! Запомните! Не было периода культа личности! Не-бы-ло!! Не-бы-ло!!!» Он долго шагает по аудитории и не устает повторять: «Не-бы-ло! И вы первыми должны донести это до сведения советских людей!» — «А что же было?» — не выдерживает кто-то из нас. Томашевский ждал этого. С радостной готовностью он восклицает: «А был, товарищи журналисты, крутой поворот истории!» Вот так вот. Тюрьмы, лагеря, ссылки, пытки, расстрелы, перечеркнутые судьбы и семьи, миллионы погибших — оказывается, всего лишь «крутой поворот истории». Ну, вылетел кто-то там на этом повороте, так что ж? «Наш паровоз вперед летит, в коммуне остановка!»
На экзамен — как на праздник… Студентка Марина Иванова.
Говорили, что у добродушного профессора Томашевского опасно получать «отлично»: мол, всех отличников потом приглашают в органы госбезопасности и предлагают сотрудничать. Но слухи оказались преувеличенными. Вероятно, кроме знаний по ИКП, имелись еще и другие критерии. Меня, во всяком случае, сия участь благополучно миновала.
Но все эти специфические идеологические дисциплины с лихвой компенсировались предметами куда более интересными и приятными, многие из которых стали любимыми. Конечно, благодаря преподавателям. Свои, факультетские профессора и доценты вели у нас только специальные курсы по журналистике. Это Н.П. Емельянов и В.Г. Березина (история журналистики), А.Н. Пирожков (фотодело и фоторепортаж), С.С. Смирнов и А.Ф. Бережной (партийно-советская печать). Александр Федосеевич Бережной в первые годы нашей учебы был еще и деканом факультета. Мы, студенты, его боялись и предпочитали обходить стороной. И долгое время не подозревали, что наша сокурсница, очаровательная и добрейшая Марина Бережная — его дочь. Настолько они были непохожи, что мы верили в версию однофамильности.
Большинство преподавателей приходило к нам с филфака. Хотя, конечно, были у нас и такие необходимые журналисту предметы, как социальная психология, философия, экономика промышленности и сельского хозяйства, логика… Разные были преподаватели, разным и наш интерес к их предметам. Многие из нас зачитывались сверх программы античными и предреволюционными философами, а вот из курса логики я, например, запомнила единственный постулат: «Все капиталисты эксплуататоры. Рокфеллер — капиталист. Следовательно, Рокфеллер — эксплуататор». Железная, что называется, логика!
А любимыми предметами оставались русский язык и русская и зарубежная литература. Преподаватели этих кафедр были, как правило, лояльны и давали простор нашим мыслям и изысканиям. Помню, с каким восторгом писала я исследование шекспировского «Гамлета», сравнивая подлинник с переводами Лозинского и Пастернака. (Разумеется, такой темы курсовой быть не могло, я придумала ее сама.) Не меньшее удовольствие доставила мне работа с Л.И. Жирмунской по стилистике русского языка на примере фельетонов Михаила Кольцова.
Мы бегали в Пушкинский Дом (его сотрудники тоже читали у нас курсы), а некоторые — и на филфаковские лекции Дмитрия Сергеевича Лихачева и Юрия Михайловича Лотмана. У нас не слишком строго следили за посещаемостью, лишь изредка представители деканата пускали по рядам листок, куда каждый вписывал свою фамилию (а заодно и отсутствующего соседа). Учась на четвертом курсе, я поехала выходить замуж на Украину и отсутствовала три недели — и никто не хватился!
Но были лекции, пропускать которые считалось невозможным. Таким был курс теории литературы в исполнении Юрия Константиновича Руденко. Все мы стремились сесть поближе и слушали, разинув рты. Эти лекции — а вернее, моноспектакли невозможно было записать, им можно было только внимать, стараясь не срываться на аплодисменты. Не раз к началу лекции на кафедре лежали цветы от благодарных студенток. Но их, как и всех нас, Руденко не замечал. Он отодвигал букет в сторону и, устремив взгляд поверх голов и окон, начинал: «Как пена, грудь ее бела… Все мы, конечно, знаем белизну девичьей груди! Но что хотел сказать автор?» Он не замечал щелчков фотоаппаратов и всплесков фотовспышек. Впрочем, начинающим фотокорреспондентам разрешено было снимать всегда и везде.
Большое внимание на нашем курсе уделялось иностранному языку. Предполагалось, что в дипломах самых успешных будет стоять: «Журналист-переводчик». Вот когда я пожалела, что в своей английской спецшколе била баклуши! В первое же занятие нас посадили всех вместе в большой аудитории и провели письменный тест. Несмотря на мои весьма умеренные знания, меня все же поместили в первую английскую группу (переводческую), где оказались почти сплошь ленинградцы из таких же спецшкол. Выдержали не все, некоторые вынуждены были уйти в обычные английские группы. Но наша «англичанка» (она и в самом деле училась в Лондоне) Анна Аркадьевна Шароградская почему-то тянула меня изо всех сил. Несмотря на то, что в первом же переводе какой-то газетной статьи с русского на английский вместо «Brezhnev is important politic» (Брежнев — известный политик) я по ошибке написала без одной буквы, к ужасу преподавателя, «Brezhnev is impotent» (Брежнев — импотент). О, наша милейшая Анна Аркадьевна! Она отчитывала меня, давясь смехом, наедине. А потом — к тому времени она уже знала о моем увлечении классической музыкой — подарила билет в Малый оперный театр. И на протяжении всей учебы частенько одаривала меня билетами на разные концерты и спектакли. Занятия у Анны Аркадьевны всегда были интересны и увлекательны. Вместо шаблонных переводов из учебника она приносила и раздавала фотокопии (принтеров тогда не было) текстов из Френсиса Бэкона, монологи Шекспира, баллады Бернса, лирику Байрона и Шелли. Порой вместо двухчасового сидения в аудитории мы отправлялись с ней в Эрмитаж, и там она рассказывала нам о картинах и устраивала дискуссии. Как-то, увидев у меня карманное издание Библии на староанглийском языке (подаренное мне моим духовником), Анна Аркадьевна предложила мне сделать доклад по Библии и рассказать о моем представлении о Боге.

Анна Аркадьевна Шароградская.
К тому времени я уже неплохо была знакома и с русским текстом Священного Писания. На первом курсе у нас был предмет «Древнерусская литература». Вел его преподаватель с филфака по фамилии Ионин (к сожалению, сейчас не могу вспомнить его имени-отчества). Слушая и обсуждая его интереснейшие рассказы о древнерусских летописях, о «Слове о законе и благодати», о житиях русских святых, мы естественно заговорили и о Библии, которую наш преподаватель часто цитировал. Можно ли понять этот древний пласт истории и литературы, не ознакомившись с первоисточником — Библией? Мнения разделились. И тогда я подошла с вопросом к Ионину. «Конечно, — воскликнул он. — Конечно, Библию надо знать каждому культурному человеку!» — «Но где же взять?» — возразила я (в то время Библия была такой же запрещенной книгой, как «Архипелаг ГУЛАГ»). — «В университетской библиотеке», — последовал ответ.
В тот же день я была в главном здании университета. Разыскав библиотеку, с замирающим сердцем обратилась к седой старушке: «Мне бы Библию…» И она не возмутилась, даже не удивилась. Лишь заметила извиняющимся тоном: «Только в читальном зале». И уже через несколько минут вынесла мне огромную книжищу в красном бархатном переплете (не иначе как из алтаря какого-то собора). Я разложила ее на столе и примостилась рядом с тетрадью на коленях (на столе места не осталось) — конспектировать. Целый год я приходила в эту библиотеку почти ежедневно. По древнерусской литературе у нас был зачет, но мы с Иониным так увлеклись, что вместо зачета он поставил мне в зачетке «5+», такое случилось со мной в университете уже во второй раз, что говорит не столько о моих знаниях, сколько о том, какие увлеченные люди работали в этих прославленных стенах.
А Анну Аркадьевну Шароградскую я встретила однажды воскресным утром в соборе Александро-Невской Лавры. Позже она спросила меня: «Марина, вы не знаете — почему мне становится плохо, когда рядом проходят с кадилом?» Я не знала. На меня кадильный дым, напротив, действовал благотворно. И лишь годы спустя я узнала, что моя любимая преподавательница была в то время некрещеной… Она не побоялась продолжить со мной общение и после того, как меня со скандалом исключили из университета за религиозные убеждения: писала письма, а однажды, будучи в Англии, прислала фотографию молодой семьи, которая хотела бы переписываться с моей семьей. Добрая Анна Аркадьевна хотела, чтоб я не забыла язык! Но, увы, мое письмо в Англию осталось без ответа; скорее всего, до Англии оно просто не дошло.
В перерывах между курсами, во время летних каникул, мы проходили практику в газетах. Шла она по возрастающей: после первого курса — многотиражка, после второго — районка, после третьего — городская или областная, после четвертого — более крупная областная или республиканская. С практики мы привозили опубликованные материалы, характеристику из газеты и, после обсуждения итогов практики в группах, получали оценку за практику. Мне довелось поработать в ленинградском «Скороходовском рабочем», курской «Молодой гвардии» и «Курской правде» и в «Днепре вечернем» (Днепропетровск). В последнем издании меня даже взяли в штат — но это был заключительный аккорд моей карьеры. Через полгода меня с грохотом исключили из университета, хотя в итоге поставили формулировку «по собственному желанию». Но об этом речь впереди.
Марина Захарчук
28.12.2010
1047
Понравилось? Поделитесь с другими:
См. также:
1
4
5 комментариев

Оставьте ваш вопрос или комментарий:

Ваше имя: Ваш e-mail:
Ваш вопрос или комментарий:
Жирный
Цитата
: )
Введите код:

Закрыть






Пожертвование на газету "Благовест":
банковская карта, перевод с сотового, Яндекс.Деньги

Яндекс.Метрика © 1999—2018 Портал Православной газеты «Благовест», Наши авторы
Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции.
По вопросам публикации своих материалов, сотрудничества и рекламы пишите по адресу blago91@mail.ru