Вход для подписчиков на электронную версию

Введите пароль:




Подпишитесь на Благовест и Лампаду не выходя из дома.







Подписка на рассылку:
Электропочта:
Имя:

Наша библиотека

«Новые мученики и исповедники Самарского края», Антон Жоголев

«Дымка» (сказочная повесть), Ольга Ларькина

«Всенощная», Наталия Самуилова

Исповедник Православия. Жизнь и труды иеромонаха Никиты (Сапожникова)

Публикации

Взгляд

Зарубки на память

Своими размышлениями делится доктор филологических наук, профессор Владимир Иванович Мельник, г. Москва.

Своими размышлениями делится доктор филологических наук, профессор Владимир Иванович Мельник, г. Москва.

Незаметные люди

Монахиню Евлалию я знал несколько лет. Маленькая сухонькая старушка, каких много, только в монашеском одеянии. Лицо ее ничем особым не выделялось, и, может быть, если бы встретил ее на улице — не узнал бы. В московском храме Рождества Христова в Измайлово я ее никогда не замечал до панихиды. Так и не знаю, где она стояла. Она всегда становилась заметной после Божественной литургии. Появлялась около кануна и высоким, сбивающим певчих голосом пела с батюшкой или диаконом весь заупокойный канон. Не знаю почему, но стоять с ней рядом и подпевать составляло неизъяснимое удовольствие. После панихиды она опять куда-то исчезала. Когда стоял рядом с ней на панихиде, всегда ощущал крайнюю степень смиренности этой монахини. При храме она была давно и, вероятно, застала еще архимандрита, а тогда священника Иоанна Крестьянкина, служившего в этом храме в первые послевоенные годы.

Фото Екатерины Жевак.

Одна прихожанка храма рассказала:

— Она меня звала «игумения». Но при этом и учила, и ругала: «Ты зачем молишься на весь храм? Тебя кто так научил молиться? Молись про себя».

Матушка Евлалия была большая молитвенница. О себе говорила:

— Сначала меня звали Капа да Капка, потом Ксения, теперь вот Евлалия. А четвертое имя не подниму — тяжело.

Так она говорила о схимонашестве. Схиму она не приняла.

Монахиня Евлалия преставилась на Сретение в 2008 году. Ирина Борисовна, работающая при храме, всю ночь читала одна над ней Псалтирь, а к утру устала и забылась в тонком сне. Увидела, что около Евлалии неотступно находится ее Ангел. Когда настала пора отпевать ее, иерей Сергий обратился к прихожанам:

— Сейчас будем отпевать монахиню Евлалию, кто может — останьтесь.

Остался весь храм.

Когда думаю о ней, я вспоминаю и других таких же совершенно незаметных среди людей, но великих у Бога старушек, которых я знал: матушек Ольгу, Александру, Анну — из храма Воскресения Христова в Симбирске, матушку Рахиль из села Урень под Ульяновском, певчих старушек Матрону и Пелагею из села Проходного в Белгородской области. Золотые старушки! Наверное, о таких сказал писатель Гончаров: «Я с умилением смотрю на тех сокрушенных духом и раздавленных жизнью старичков и старушек, которые, гнездясь по стенке в церквах, или в своих каморках перед лампадой, тихо и безропотно несут свое иго — и видят жизнь и над жизнью высоко только крест и Евангелие, одному этому верят и на одно надеются! Отчего мы не такие. "Это глупые, блаженные", — говорят мудрецы мыслители. Нет — это люди, это те, которым открыто то, что скрыто от умных и разумных. Тех есть Царствие Божие и они сынами Божиими нарекутся!»

Лихие девяностые

Кто-то называет 1990-е годы — «лихие девяностые». И в самом деле, многое из той эпохи вспоминается как «лихое». Народ словно сдвинулся с насиженного места — и подался кто куда. Все опустились в рынок. Закон простой: если ничего не продаешь — ничего не можешь купить. Инженеры и музыканты сделались «челноками»: летали в Турцию и Арабские Эмираты за кожаными куртками и аппаратурой. Профессорской зарплаты хватало вровень на один килограмм вареной колбасы. Рушились целые отрасли народного хозяйства, науки и культуры. Вдоль тротуаров растянулись «участники рынка»: бабушки с позапрошлогодними запасами домашних варений и солений, какие-то помятые серые люди с тонкими брошюрами вроде «Как самому исцелиться от рака», «Как сделать из кошки шапку», «Как развести кроликов на балконе» и т.п. Надо всем этим витала тень «реформатора» Гайдара, который научно обосновал формулу: «Как быстро сделать народ счастливым», или: «Шоковая терапия для народа-бездельника».

Удивительно, но среди всего этого расцвел Божий Сад, оазис Церкви. Надо вспомнить — что такое Православие 1990-х годов. Только что «отверзлись небеса». До 1988 года Церковь жила своей внутренней жизнью. Пришла в себя после хрущевских гонений. Сосредотачивалась. В период длительного застоя в обществе, прежде всего в интеллигентской среде, все сильнее назревала жажда духовной жизни. До 1988 года это искаженно выразилось в увлечении йогой, восточными мистическими учениями и т.п. В 1985 году мне даже пришлось присутствовать на одном закрытом судебном процессе над группой таких «духовных искателей» из Новосибирска, у которых жажда духовности и свободы в конечном итоге свелась к сексу и наркотикам.

Но многие переживали этот процесс в Церкви. Писатель (а теперь еще и батюшка) Николай Блохин по благословению Владыки Питирима (Нечаева) в начале 1980-х тайно привозил в Москву для распространения Библию, за что попал в тюрьму. Читали не только Библию, но и святоотеческую литературу, собирались в кружки. Происходила еще недавно казавшаяся немыслимой смычка интеллигенции и старчества. Чтобы понять атмосферу тех времен, нужно прочитать книги хотя бы нижегородского батюшки Владимира Чугунова.

Те, кто в то время не изменил своему призванию с «рынком», кто неспешно, с верой в Божию к нам любовь ходил на незабываемые службы девяностых, помнит, какое это было замечательное время — время серьезной, глубокой веры, церковного братства, непреложной надежды. В храмах начали было привыкать обращаться друг к другу: «брат», «сестра». И не только в храмах. Однажды на трамвайной остановке встретился с прихожанкой нашего храма, и она обратилась ко мне: «Брат». Это казалось не только нормальным, но и согревало.

Батюшки были замечательные, клали душу свою «за овцы своя». В Ульяновске, как раз в том храме, который не закрывался во время войны и где в эвакуации служил сам Патриарх, посчастливилось нам встретить отца Алексия Чекменева. Молодой и очень добрый батюшка воплощал для нас «образ веры» и был для нас подражателем святому Николаю Угоднику. Он веровал просто, как ребенок. Для него не существовало условностей: раз в Евангелии так написано, значит, все так и нужно выполнять. А как же иначе? Он не рассуждал, а просто — сверял все с Евангелием. Отсюда и происходила его немного наивная в своей прямолинейности требовательность, а главное — его невыразимая любовь к своей пастве.

А паства и не обижалась на него за жесткие наставления: в то время в храме стояли одни старушки, которые десятилетиями ходили в храм, перестояли там советскую власть, учились не только друг у друга, но и у блаженного Васеньки, который ходил вокруг храма с пряником в переднем кармане пиджачка (о нем старец Наум в Троице-Сергиевой Лавре сказал: «Это же столп от земли до неба!»), у блаженной Валентины Ивановны, предсказавшей смерть Патриарха Пимена и свою собственную — на следующий день, у несгибаемого тщедушного
Архиепископа Иоанна, которого в двадцать шесть лет поставил в Епископы сам Патриарх Тихон… Были и другие учители у наших старушек в этом легендарном храме на старом городском кладбище. Как же им было обижаться на отца Алексия: он им во внуки годился, а сами они были, как сказал бы Преподобный Серафим Саровский, «терпуги духовные». А в начале 1990-х стали захаживать в храм молодые. Не сразу они вызвали доверие. Но старушки любить умели. Помню, как однажды после Литургии вместо проповеди отец Алексий встал на амвоне и обратился чуть не с рыданием в голосе к бабушкам:

— Братия и сестры! Сейчас наша Ирочка (а Ирочка была как раз из молодых) на операционном столе, у нее вырезают опухоль, прошу вас помолиться за ее здравие…

И молча опустился на колена лицом к алтарю. Весь храм как один человек опустился на колени. Бабушки молились истово, со слезами на глазах. Переживали «несправедливость»: они, старушки в белых платках, здоровы, а молоденькая Ирочка на волосок от смерти. Никогда не забуду эту молитву, она пройдет со мною через всю мою жизнь. И что же? Вымолили они Ирочку. Когда она пришла к доктору на своих ногах через несколько месяцев сказать слова благодарности, он очень удивился, увидев ее, и только сказал:

— Как говорят у вас в церкви — случилось чудо!

Вот такой наш отец Алексий, такая была церковная жизнь в лихие девяностые…

Обезьяна

Может быть, я старомодный человек и задержался даже не в двадцатом, а в девятнадцатом веке (сфера моих научных интересов в литературоведении). Но когда я слышу, как удобно жить в «интернетсети», пользоваться одним, другим, третьим достижением компьютерной индустрии, вплоть до того, что представлять свою личность отпечатком пальца с помощью новых компьютерных технологий и прочая, я почему-то вспоминаю евангельское: «Широки врата, ведущие в погибель…». И думаю: «Сначала сети, потом котлы». Эти интернетсети обезьяна-дьявол задумал как пародию на сети апостольские: «И говорит им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков» (Мф. 4, 19).

Владимир Мельник,
г. Москва.

Дата: 15 сентября 2016
Понравилось? Поделитесь с другими:
1
13
Комментарии

Оставьте ваш вопрос или комментарий:

Ваше имя: Ваш e-mail: Ваш телефон:
Ваш вопрос или комментарий:
Жирный
Цитата
: )
Введите код:





Яндекс.Метрика © 1999—2017 Портал Православной газеты «Благовест», Наши авторы
Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции.
По вопросам публикации своих материалов, сотрудничества и рекламы пишите по адресу blago91@mail.ru