Вход для подписчиков на электронную версию

Введите пароль:








Подписка на рассылку:
Электропочта:
Имя:

Наша библиотека

«Новые мученики и исповедники Самарского края», Антон Жоголев

«Дымка» (сказочная повесть), Ольга Ларькина

«Всенощная», Наталия Самуилова

Исповедник Православия. Жизнь и труды иеромонаха Никиты (Сапожникова)

Публикации

Малая церковь

Звонари

Из «Записок матушки».


Матушка Марина Захарчук.
Из «Записок матушки».

См. также

Мы продолжаем публикацию глав из воспоминаний матушки Марины Захарчук. Матушка Марина живет в селе Новенькое Ивнянского района Белгородской области, где служит в Михаило-Архангельском храме ее супруг, священник Лука, они воспитывают пятерых детей. А еще матушка сотрудничает с «Белгородскими епархиальными ведомостями» и пишет глубокие и поэтичные рассказы, воспоминания…

Когда мы приехали служить в село Новенькое, оказалось, что кроме нашего в районе сохранилось еще три храма. Это много! В Белгородской области были районы, где в годы советской власти не было ни одного действующего храма, да и в самом Белгороде их оставалось всего два.
Новенский храм был освящен в честь Архистратига Михаила. Датой его постройки считается 1823 год (хотя некоторые называют 1820 и даже 1812, но это устные предания, а в очень немногих сохранившихся документах все-таки обозначена дата 1823 год). Это небольшой каменный храм, особо не выдающийся в архитектурном плане. И хотя в советское время закрывали его совсем ненадолго, старинных икон в нем не сохранилось.
Прежде в селе был деревянный храм во имя Пресвятой Троицы, который сгорел во время пожара. Но хотя располагался он в другом месте и минуло с тех пор почти два столетия, новенцы и поныне помнят место, где стоял храм (родник возле того места и сегодня называется Попов колодец), и чтят свой прежний престол. На второй день праздника Троицы, в день Святого Духа, приходят в храм жители в старинной, хранящейся в прабабушкиных сундуках одежде и почитают этот день наравне с нынешним престолом — Михайловым днем. Пока в окрестных селах не было своих храмов, в эти престольные дни собирались в Новенькое гости из ближних и дальних деревень — чужестраннии, как называют их местные жители. И первым делом шли в храм на службу. Несмотря на советские гонения, в эти дни в храме у нас было почти так же многолюдно, как на Пасху. А сегодня и гонений нет, а народу в храме что ни год — все меньше…
В те дальние, первые годы нашего служения некоторые «чужестраннии» были в числе самых активных наших прихожан. А ведь тогда не то что личных машин — рейсовых автобусов не было! До глубокой старости ходила в наш храм из соседнего (за 7 километров) села Богатого (был когда-то город, а разрушили храм — осталась деревушка) величественная и осанкой и суровостью нрава прихожанка по имени Евфросинья. С первыми лучами перестройки взялась она хлопотать об открытии храма в родном селе. Много тогда дел было у возрождающейся Церкви — до маленького ли, пусть и Богатого, села? Храмов нет, денег нет, священников тоже нет. «Давай мне кандидата из вашего села, я его выучу в семинарии — верну вам», — ответил Евфросинии Архиерей. А пока велел отцу Луке хоть изредка ездить в Богатое, служить там в маленькой хатке, которую селяне во главе с Евфросиньей оборудовали под храм. «Хоть изредка» — потому что было еще село Песчаное, где и храм был — ровесник нашему, но почему-то священники там не задерживались. И туда тоже отправил Владыка Ювеналий отца Луку: несколько лет служил он там Литургии по субботам, а иногда и в праздничные дни (новенцы жалели соседей — терпели). Были еще Верхопенье, Берёзовка, Курасовка, другие села, где тоже мечтали о своем храме. И потом нашлись доброхоты среди гражданского руководства, нашлись спонсоры, и выросли храмы. Но первой была Евфросинья и ее домик-церковь. Со временем она и батюшку из епархии выхлопотала. Но Новенькое, куда проходила в храм смолоду, не забывала, по-прежнему приходила по праздникам. Пока болезнь и старость не уложили ее в постель. Была она почти что безродная (одну племянницу имела) и доживала свой век в доме престарелых в родном селе. Теперь уже отец Лука ездил к ней, исповедовал, причащал и просто навещал, скрашивал одиночество. Похоронить себя Евфросинья завещала в Новеньком. Когда она преставилась, нам позвонили из богатенского дома престарелых, и в тот же день отец Лука перевез гроб и поставил его в своем храме. На следующий день было воскресенье. Евфросинья побыла на последней своей Литургии и упокоилась на кладбище, прямо возле храма. Через неделю к нам на службу приехала ее племянница. Плача, рассказала, что батюшка, которого Ефросинья выхлопотала в епархии для их молебного дома, обиделся на покойницу и вернул поминальную записку: «Кто ее хоронил, тот пусть и поминает!» Что ж, могила ее — прямо возле калитки, разделяющей храмовую и кладбищенскую территорию. Всякий, входящий на кладбище, крестится и кланяется возле Евфросиньиной могилки, здесь же начинается Крестный ход в дни поминовения усопших. Думается, Евфросинья на нас не в обиде.
А из деревни Березовки на каждую службу приходил к нам в храм Аким Павлович. Был он болящим, из тех, про которых говорят, что «ему сделано». В быту — мужик и мужик, нормальный, спокойный, рассудительный, мастеровой. А начнется Литургия — и что-то с ним происходит: ходит по храму, на амвон поднимается, высматривает что-то, плачет, а разобрать можно только — «Духа Святаго, Духа Святаго!»

Протоиерей Никита Звягинцев.
В алтарь никогда не заходил. Батюшку почитал, даже во время своих «чудачеств» (особенно расходился он в дни больших праздников) при выходе батюшки из алтаря сам воздевал руки и по-своему благословлял священника. А вот иным прихожанам показывал рога и плевал в их сторону. Впрочем — надо отдать должное деревенской сдержанности — прихожане наши не обращали внимания на Акимовы «пророчества» и вообще, казалось, не замечали его. Не пустить его в храм или вывести во время службы батюшка не решался. Ведь какая-то сила вела его в дождь, в бурю, в метель за десяток километров — и всегда к началу службы, без опозданий. Сам Аким Павлович говорил, что помнит свое поведение в храме, но иначе не может — «Это мой ангел говорит за меня». Что это был за человек — Бог весть. Но и Владыка Хризостом, увидев Акима на службе, не велел его трогать. Ходил этот чудак к нам в храм до самой смерти, скончался по-христиански, и мы отслужили по нему погребение. У Акима дома была большая, в человеческий рост, икона Спасителя — видимо, прежде она находилась в каком-то храме. После смерти Акима его дочь забрала икону себе…
Меня всегда поражает мирское отношение некоторых людей к вещам духовным. Однажды, помогая освящать отцу Луке дом в Ивни, я увидела на журнальном столике церковную Чашу для Причастия. В ней молодая хозяйка дома хранила свою парфюмерию и косметику. Сказала, что нашла Чашу в старом бабушкином доме. После объяснений батюшки она выложила из Чаши свои безделушки, но отдать ее в храм не поторопилась. Еще прежде, в детстве, я видела в деревне у маминой подруги, как бочку с квашеной капустой накрывали иконой Святителя Димитрия Ростовского. Тогда, правда, хозяйка без сожаления отдала икону нам. А сколько церковных кирпичей ушло на строительство домов и сараев, сколько икон разбили на дрова, сколько книг из храмов изорвали на цигарки. Но то безбожное время! А ведь и сегодня хранятся в частных коллекциях и просто сундуках церковные святыни — чаще всего ради той материальной ценности, которую они приобрели с годами. Стоит ли удивляться болезням и несчастьям, посещающих дома их новых «хозяев»?
По дороге из Новенького в Березовку, на стыке дороги и леса, стоит странный памятник: сваренные между собой ржавые гильзы снарядов, остатки танковой брони, гусеницы… Это памятник ожесточенным боям военного лихолетья: здесь проходило одно из сражений Курской битвы. Через лес мимо памятника вьется еле заметная дорожка. Она выводит на опушку с несколькими домиками: Берёзовский хутор. И здесь тоже жили наши прихожане! В тихом уединении, без газа, без автомашин, лишь голосистые петухи, беленькие козочки и труженики-пчелки нарушали тишину. Иногда мы приезжали сюда — чаще всего, чтобы проводить в жизнь вечную очередного почившего старика или причастить захворавшую старушку. Нас кормили домашним хлебом с медом, давали с собой козьего молока и звали переезжать жить к ним: «У вас там, в Новеньком, машины, пыль, дым, как в городе!» Хотя города они не знали, из их лесного уединения была одна дорожка — на службу в наш храм. А как любили наши дети, когда были маленькими, ездить на хутор и резвиться на цветочных полянах в окружающем со всех сторон хутор лесу! И вот в прошлом году приехала к нам незнакомая женщина и сообщила: умерла ее мать, последняя наша прихожанка с Березовского хутора.
Да, многих, очень многих из тех, кто окружал нас теплотой и заботой, уже нет в живых. Умерла баба Катя — первая и постоянная моя собеседница в вечерних уличных посиделках. Еще прежде умерла ее соседка Анна Федосеевна — женщина богомольная и начитанная, но, как видно, самоучка. Как-то раз я прогуливалась вечером с новорожденным малышом. В храме шла вечерняя служба. Анна по какой-то причине осталась дома и тоже вышла на улицу. Завидев меня, поспешила навстречу. «Что, батюшка сегодня будет муровать?» — «Кого?» — не поняла я. — «Ну, людей, на службе?» После вопросов и разъяснений оказалось, что так Анна называет елеопомазание на всенощном бдении. В церковнославянском тексте Евангелия она приняла букву «ижица» за «у» и вместо «миро» прочитала «муро». Отсюда и слово «миропомазание» (которым она называла елеопомазание) превратилось у нее в «муропомазание» и в глагол «муровать». Анна Федосеевна редко пропускала церковную службу. А еще она обладала редким чувством собственной греховности. К батюшке она боялась даже подойти и ко мне заходила, лишь убедившись через соседей, что я дома одна. «Чего бояться!» — восклицала другая наша соседка, Анна Тихоновна, глава существовавшей в Новеньком маленькой сектантской группы, которая даже принадлежность свою к какому-либо течению отрицала: «Мы — свободные, и всё!» — «Я вот не боюсь никого и ничего!» Анна-сектантка часто вступала в полемику и со мной, и с батюшкой, причем разговор заводила всегда первой. Как-то пришла я к бабе Кате, а у нее сидят обе Анны и читают Библию. «Хорошо, что ты пришла, — обрадовалась баба Катя, — растолкуй нам слова Апостола Павла: «Рук поспешно не налагай ни на кого». — «А сами вы что думаете?» — спросила я. — «Она вот, — указала баба Катя на сектантку, — говорит: это значит, не бей никого поспешно». — «А подумавши — можно? — засмеялась я. — Да еще и выбрав самых достойных, как говорит Апостол». Конечно, я объяснила своим соседям, что возложением рук называется в Церкви Таинство возведения в священный сан — рукоположение, которое повелось от Апостольских времен и сохранилось до наших дней.
У Анны Федосеевны было две сестры: одна, Мария, ходила читать Псалтирь по усопшим; вторая, Вера, была почти полностью неграмотной, но обладала хорошим музыкальным слухом и редким контральто: она пела в церковном хоре. Когда Вера умерла, мы лишились не только хорошего товарища, но и ее низкого, почти мужского голоса, найти замену которому я не могу до сих пор. Помню, как она ворчала на нашего единственного мужчину-тенора: «Что ты тянешь вверх? Мужицким голосом пой!»
Каждый уход кого бы то ни было из нашего маленького хорового коллектива — всегда огромная потеря. Я слышала, что в церковных хорах часто случаются размолвки, скрытая вражда, зависть. Но сама я с такими явлениями не сталкивалась ни разу. У нас на клиросе царит взаимопонимание и любовь.
Когда мы приехали в Новенькое, в церковном хоре было трое мужчин. Это тоже большая редкость для села. Один из них, Иван Васильевич Шишлаков, был руководителем хора. Он умер года через полтора после нашего обоснования в Новеньком. Второй, Егор Васильевич Иванисов, был старше, но крепче. Помню его статную фигуру и пышную седую шевелюру. Он часто приходил к нам в дом и рассказывал о своем прошлом. Когда в селе была закрыта церковь и не было священника, Егор Васильевич крестил новорожденных, руководствуясь церковным правилом о допустимости совершения в случае крайней необходимости таинства Крещения мирянином. И уже в первые годы нашего служения к отцу Луке приходили взрослые люди, которых крестил Егор Васильевич, чтобы батюшка дополнил Крещение таинством Миропомазания. У Егора Васильевича были старинные книги. Одну из них, Библию XVIII века, он подарил батюшке. Хранилась у него и святыня — вероятно, частица облачения мощей Святителя Иоасафа Белгородского. Егор Васильевич был свидетелем того, как в Белгороде коммунисты-революционеры вскрыли мощи Святителя Иоасафа и вывезли их за пределы города. На месте святотатства остался оторванный кусок парчовой ткани. Егор Васильевич подобрал его и сохранил у себя. Перед смертью он отдал эту ткань батюшке.

Коль уж зашла речь о годах минувших, самое время вспомнить, как спасали — и спасли! — новенцы свой храм.
Когда после революции стали массово закрывать храмы, прекратились Богослужения и в Новеньком. Священником в то время был местный уроженец отец Геронтий. Он бежал от преследования, кажется, в Сумскую область и больше в селе не появлялся. Храм приспособили под складское помещение — в нем хранилось колхозное зерно. Но в конце 1920-х годов и этого новой власти показалось мало. Храм, как и большинство других в районе, решили снести. И вот тут произошло неожиданное: село восстало. Мужчины и женщины, старики и дети — все вышли на защиту своей святыни. Районные уполномоченные уехали ни с чем. После этого жители стали выставлять дозорных на колокольне. Чуть завиднеется облако пыли со стороны Ивни — звонарь Иларион Иванисов ударял в набат, и село сбегалось к храму. Однажды перед запертой дверью храма встала женщина с двенадцатью детьми. Один из прибывших грубо оттолкнул ее, выбив из рук младенца, который упал на крыльцо и покатился по ступеням. Толпа селян набросилась на незваных гостей с кулаками. Вскоре после этого случая районное начальство приехало «поговорить по душам». Следователь сел за стол и обратился к жителям: «Родные мои! Кто вас тут обидел? Расскажите, как всё было — мы их накажем». И доверчивые новенцы, называя свои имена и фамилии, рассказывали, жаловались на новую власть… Той же ночью приехало в село несколько грузовиков и, прокатившись по улицам села, собрали всех защитников храма — более ста человек. Но разрушить сам храм — побоялись. А новенцев с тех пор прозвали звонарями. Красивое, звонкое имя…
Храм недолго стоял закрытым. Его открыли во время войны, в 1942 году, как говорят местные жители — «при немцах», у которых была политика задабривания гражданского населения. (Село небольшое время было в оккупации). Кстати, на немцев новенцы не жалуются. Рассказывают, что оккупанты вели себя мирно, никого не трогали, а если просили у жителей молоко, яйца, хлеб — то взамен оставляли свой сухой паек, тушенку, шоколад… Наша певчая Анна Яковлевна Реутова рассказывает, как в войну немецкий солдат наставил на расшалившихся детей, среди которых была и она, автомат, но его сослуживец отвел автомат в сторону и, как поняла Анна из жестов немца и слова «киндер», напомнил ему о собственных, оставшихся в Германии детях, после чего угостил перепуганных ребят конфетами. Я ни в коем случае не оправдываю этим эпизодом фашизм и творимые фашистами зверства. Но вот ведь — и немецкие солдаты были разными. Повезло ли новенцам или покрыл их, отстоявших свой храм, невидимыми крылами Архангел Михаил, но факт: во время оккупации жертв среди мирного населения в Новеньком не было!
С 1947-го года на протяжении 29 лет в храме настоятельствовал отец Никита Звягинцев. До сих пор его помнят почти в каждой избе. Первое время молодого отца Луку всё сравнивали с отцом Никитой, а теперь уже «побит рекорд» его многолетнего служения: нашей жизни и службе в Новеньком идет 31-й год. Отец Никита ушел за штат по болезни, но еще служил регентом хора в его родной, соседней с нашим районом, Обояни, и иногда навещал свою бывшую паству. Когда он скончался, отец Лука читал над его гробом Евангелие.

Праздничный день, прихожане храма, 1984 г. В центре – священник Лука Захарчук.
Как известно, подавляющее количество прихожан в храмах — женщины. Особенно это ощущается в селе, где мужчины боятся насмешек товарищей и готовы, в случае необходимости, скорее съездить за духовной помощью в городской храм, чем прийти в свой. Тем не менее во все годы нашей службы в Новеньком у батюшки всегда были алтарники, а на клиросе — хотя бы 1-2 мужских голоса. Особенно помнятся мне два старичка — Павел Андреевич и Василий Емельянович. Невысокого роста, коренастые, седые и всегда улыбающиеся, они казались родными братьями. В селе их звали: Панька и Васютка. При частой повторяемости имен и фамилий, местные прозвища бывают просто необходимы. Заболела у алтарника деда Василия мать. Батюшка отправился ее причастить. Идет по улице, спрашивает одного, второго, третьего: «Где живет Василий Емельянович?» — никто не знает! Стал объяснять: в храм ходит, мать у него старенькая. Встрепенулся мужик: «А! Васютка! Что ж сразу не сказали? Он мой сосед!» Бывают прозвища — вот тот же Васютка — с виду грубыми, а внутри добрыми, светлыми. А случается наоборот. Есть в селе подворье с прозванием «церковники». Но не от того, что в храм прилежно ходят. Когда-то давно наградили этим прозванием односельчане безбожника, который ночью забрался в храм и ограбил церковь. Дело давно минувшее, а внуки-правнуки до сих пор «церковники».
Павел Андреевич ушел раньше, а Василий Емельянович почти до девяноста лет служил храму! Когда в конце 1980-х, при первых лучах оттепели, разрешили нам собрать деньги на колокола (львиную долю дал колхоз), первым звонарем стал престарелый дед Васютка. Как он взбирался по крутой, неблагоустроенной лестнице на колокольню — одному Богу ведомо. Но до сих пор звучит у меня в ушах безыскусный звон деда Васи, который не могут уже повторить звонари нынешние. А еще была у Емельяновича парализованная жена, за которой он ухаживал долгие годы. Когда он умер, за ней так же терпеливо ухаживали дети. Много раз мы были в ее уютном чистом домике, где никогда не было запаха, сопутствующего обычно лежачим больным, и всегда встречала она нас радостной улыбкой и живыми воспоминаниями. Кажется, была она самой старой жительницей села, а до смерти читала Евангелие без очков.
Жаль, так жаль уходящих стариков. Без них и в храме, и в селе становится меньше света. Как часто мы, оправдывая свои пропуски церковных служб, жалуемся на нездоровье, на дела и заботы… А у меня стоят перед глазами: баба Ирина (она всё шила моим малышам чудесные кружевные чепчики из маленьких лоскутков-обрезков) — сегодня ее место в храме заняла ее сестра, уже тоже совсем немощная, но радующаяся каждому мигу жизни баба Мария; Варвара Юракова (у ее коровы было самое вкусное молоко!), Анастасия (безродная старушка, за которой ухаживали соседи, она была уже совсем слепая, но, заслышав призыв колокола, выходила на дорогу и ждала, чтобы кто-нибудь из проходящих довел ее до храма); такая же безродная, приехавшая когда-то в село из Ленинграда баба Женя: ее так любили мои, тогда маленькие, старшие сыновья; Ульяна — солдатская вдова, так и не вышедшая больше замуж (к каждому празднику несла она нам бидончик с «деланной сметанкой» и все спрашивала: «Не жидкая ли?») — сегодня она уже не в силах дойти до храма, но шлет нам приветы через заботливую дочь, внуков и правнуков). Нет уже бывшей хозяйки нашего домика, бабы Александровны (так, по отчеству, звали ее соседи), матери священника и еще нескольких богомольных детей; после ее смерти я, да и весь приход узнали, что была она тайной монахиней по имени Ангелина. Нет алтарника и певчего Федора Ивановича, который знал наизусть Псалтирь, тропари всем праздникам и почти всем святым и научил меня многим старинным церковным распевам. На больных негнущихся ногах шел он в храм в любую погоду — а жил в самой крайней хате села, куда зимами забредали порой голодные волки. Его эстафету приняла соседка — тоже певчая — Евфросинья: так же, с такими же больными ногами бредет она на службы по бездорожью. Нет чудесного мастера-столяра Петра Серафимовича, мастерившего оклады для храмовых икон… Но его жена Любовь Ивановна все так же поет на клиросе. И мужские голоса не перевелись: еще молод и полон сил наш безсменный тенор и практикующий доктор Леонид Васильевич. И молодые голоса нет-нет, да и вплетаются в костяк хора — школьники, студенты. И в алтаре тоже прислуживают батюшке дети: одни оканчивают школу и уходят, другие робко переступают незримый порог Святая Святых. А по праздникам все так же приходят, опираясь на два костыля, приезжают на попутных машинах, а то и на инвалидных колясках, приползают с двумя палками, почти касаясь, из-за неразгибающейся спины, головой земли, старушки без возраста, чьи родители отстояли храм.
Только в советское время вышли из новенских «звонарей» пять священников, двоих направлял в семинарию отец Луки. Не пустеет храм, не оскудевают крепкие семьи, воспитывающие детей по-христиански. А значит, новенцы по праву продолжают нести звонкое имя: Звонари.
Марина Захарчук
23.04.2011
Дата: 23 апреля 2011
Понравилось? Поделитесь с другими:
1
5
Комментарии

Оставьте ваш вопрос или комментарий:

Ваше имя: Ваш e-mail: Ваш телефон:
Ваш вопрос или комментарий:
Жирный
Цитата
: )
Введите код:





Яндекс.Метрика © 1999—2017 Портал Православной газеты «Благовест», Наши авторы
Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции.
По вопросам публикации своих материалов, сотрудничества и рекламы пишите по адресу blago91@mail.ru