Вход для подписчиков на электронную версию

Введите пароль:




Подпишитесь на Благовест и Лампаду не выходя из дома.







Подписка на рассылку:

Наша библиотека

«Новые мученики и исповедники Самарского края», Антон Жоголев

«Дымка» (сказочная повесть), Ольга Ларькина

«Всенощная», Наталия Самуилова

Исповедник Православия. Жизнь и труды иеромонаха Никиты (Сапожникова)

Взгляд

Слова, слова, слова…

Капельки вечности.

Капельки вечности.

«Со словом нужно обращаться честно». Н.В. Гоголь.

Мы живем на кладбище мертвых слов. Огромной такой помойке. Читаешь мертвые слова, водишь по ним в тоске глазами и думаешь: да кто же все это писал-то? И главное, зачем? «Саммит», «озвучить», «маргинальный», «ментальность», «асимметричный ответ», «с подачи такого-то», «откат», «тандем», «тренд», «драйв», «гаджет», «мейнстрим», «амбивалентный»…

Недавно выудил в интернете такую вот новость. О прошедшем 17 марта землетрясении в Лос-Анджелесе, США, читатели газеты «Лос-Анджелес Таймс» узнали из репортажа, написанного… роботом! Программа составлена так, что если в сообщении Геологической службы говорится о землетрясении определенной магнитуды в районе Лос-Анджелес, компьютер сам подставляет соответствующие данные в заранее созданный шаблон и отправляет его в службу новостей. Так же пишутся и некоторые новости о преступлениях, только в этом случае компьютерные программы обрабатывают сообщения полиции.

Так что скоро журналистские тексты и вовсе будут составлять компьютеры! А что? По крайней мере, честно! (вспомните, чему Гоголь учил - честности) .
Все к этому идет. Этого только слепой не увидит. А не увидит, так почувствует, — ведь, как писал Николай Гумилев, «дурно пахнут мертвые слова».

Если журналистский текст написан безличностно, это, как правило, мертвый текст. О каком бы высоком предмете речь в нем ни шла. И слова в нем, стало быть, мертвые. Сколько там в самом конце восклицательных знаков ни нарисуй…

Но между тем слово не теряет своей творческой, могучей, сакральной силы от того, что мы с ним так скверно (нечестно, по Гоголю) обращаемся.

Недавно совсем — 15 марта (день значимый, день страшный и славный — день гибели Российской Империи в марте 1917-го и день явления Державной иконы Божией Матери) толпы возбужденных либералов дружно скандировали в Москве: «Нам нужен дождь! Нам нужен дождь!… » Словно шаманские заклинания.

Имелось в виду, что им нужен либеральный телеканал «Дождь», недавно полузакрытый из-за хамского вызова, брошенного нашей исторической памяти. Они там дошли до того, что в день юбилея блокады предложили опрос: надо ли было Ленинград сдать фашистам? (по части «сдать» они, либералы, вообще мастаки) .

И что же?

На головы митингующих в середине марта вдруг полился… дождь! Самый настоящий! Не как из ведра, но все-таки…

А вы что думали?

Слово — это слово. Не больше и не меньше. Кто бы его ни произносил.

А вот если бы они вместо шаманских (ну и шампанских, наверное, тоже) заклинаний заказали самый настоящий молебен о дожде и священник бы возгласил, как в засушливые годы: «Даждь дождь, Спасе!» — какие могучие, энергийные слова! — да еще публично покаялись бы в своем грехе руководители телеканала, может, вместе с каплями на их кучерявые головы был бы им и телеканал… Уж не знаю.

Даже медведя на Руси не звали вот так запросто — медведь. А то накличешь беду — услышит он и еще придет на пчельник. Наделает делов-то. Звали его топтыгин, косолапый, мишка — вроде о нем, а может, и не о нем. Поди догадайся.

Со словом надо поласковее.

Как мне сказал однажды протоиерей Иоанн Букоткин (мне!… журналюге!… язык без костей!… ): «Держи язык мягче… »

А известный священник Артемий Владимиров учит «неприятные вещи говорить с приятностью». И тут ему нет равных. Это целое искусство, вроде чайной церемонии в Японии.

Не случайно же на Руси даже врага нашего спасения старались именовать под всевозможными псевдонимами. Приведу несколько по памяти. Самый известный — лукавый — из Молитвы Господней («Отче наш… ») . На Афоне зовут сего персонажа тангалашка, так что и не всегда догадаешься, о ком идет речь. Некоторые называют его просто черный.

Потому что если слово произносится, то что-то обозначает. Или кого-то. Всегда. Если только это слово — а не заплатка какая-нибудь на языке (типа «брифинга» или «кофе-брейк») .

Вот по этой причине своим знакомым я не советую произносить ставшую вдруг модной и почти обязательной — неизвестно вообще откуда взявшуюся молитву «перед выходом из дома». Где верные призываются каждый Божий день, выходя из дома, произносить, по сути, заклинательные слова: «Отрицаюся тебе, сатано, гордыни твоей и служению тебе… » и пр. У нас что, все подряд экзорцисты стали? И зачем вообще поминать того, от кого на словах отрицаются?…

Мы все во время крещения раз и навсегда отрицались врага. Так зачем же поминать его то и дело? «Щёлкни кобылу в нос — она махнет хвостом». Это не капитуляция и не ложный страх. Это 58-й афоризм из собрания «Плоды раздумья» Козьмы Пруткова.

Московский старец святой праведный Алексий Мечев жил в поистине бесовское время большевистского разгула. Многое повидал он и пережил такого, что не приведи Господь увидеть и пережить. Но! Ни разу в своих проповедях, в своих письмах не помянул он лукавого. Ни разу… К настоящей духовной брани не многие из нас по-настоящему подготовлены. А те, кто подготовлен — своей подготовленностью не бряцают без надобности.

Гораздо лучше перед выходом из дома читать молитву Божией Матери: «Милосердия двери отверзи нам». Тогда и все двери перед нами легко распахнутся.

В Древнем Патерике есть такой рассказ о необычайной силе сказанного слова. К пустыннику из шумного города пришел монах. И пустынник, давно никуда не отлучавшийся из своего уединения, стал вопрошать его о духовном состоянии современных им Христиан. «Могут ли они горы переставлять, по слову Евангелия?» — наивно спросил он. И в этот самый момент окрестная гора вдруг с шумом двинулась в сторону моря… Тогда он закричал ей: «Эй! Стой… Я не сказал «двинься отсюда туда» — а только спросил, могут ли они переставлять горы, по слову Христа».

… И гора нехотя стала на свое место.

Другой пример из Патерика. Один не слишком опытный, но горячий в вере монах принялся спорить о вере с иудеем. И в одной полемической фигуре речи он только лишь предположил нечто недолжное о Христе Спасителе (я-то уж не буду повторять его ошибки!) . И что же? Благодать сразу отступила от него…

Пришлось ему много молиться и каяться, чтобы прийти в прежнее благодатное состояние.

В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо Свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.

(Николай Гумилев) .

Иногда чудим и мы словами, на большее-то не способны. Вызываем, можно сказать, духов.

Недавно вот было у нас в редакции. Корректор Ирина от усталости (помноженной на несправедливость, разумеется) стала кричать: «Я вам не литературный негр какой-нибудь!… Поищите себе других литературных негров», — и т.д.

Прокричалась — и тут же успокоилась. За работу принялась. Которую делает, надо признать, блестяще (пишу это спецом для нее, если кто не понял) . Нет у нас времени на долгие обиды. Да и повод был так себе.

Литературный негр, надо отметить, никакого отношения не имеет к расовым отличиям. Скорее уж, к социальным. Это слово запущено в оборот при Александре Дюма (не знаю, сын или отец, но только о Д`Артаньяне он сам гениально писал, безо всяких литературных афроамериканцев) . Якобы у него были подручные литераторы, которые наспех воплощали его литературные планы. Но их писанина шла в печать под его уже прославленным именем (помните? — «пипл схавает» — времен ранней перестройки) . Так или не так, не знаю. Но выражение это про литнегра прижилось. И даже хуже. Теперь еще стали произносить и вот так: «книггер».

Кстати, и Шекспира в том же самом подозревают — в литературной эксплуатации трудящихся. Отсюда такая непроходимая пропасть между его лучшими пьесами и теми, которые…

Ну так вот.

Муж Ирины, Николай, после работы вечерами иногда еще и таксует. Семья большая, приходится. И вот как раз в этот вечер, чуть ли не в это самое время — выпал ему заказ. Две негритянки, по-русски не говорящие, твердили только одно: «Евросеть». Отвез он их в Евросеть, словцо-то какое страшненькое. Они что-то там купили телефонное. Потом обратно отвез, откуда их и забирал. Всю дорогу они между собой оживленно о чем-то калякали на заморском наречии. Николай этому подивился. Откуда в нашей Самаре сразу две негритянки? Сколько работает в такси, никогда такого не было. И вдруг…

Жена объяснила ему, откуда. Слова имеют свойство материализовываться. Порой к нашему удивлению.

Назвался груздем — полезай в кузов.

[Литературных] негров заказывали?

Не так давно я увидел броский и, что греха таить, талантливый заголовок: «Страсти по Насте… » В рифму, и как бы в точку… Но именно «как бы… » О чем бы, вы думали, там шла речь? Об очередном скандале вокруг балерины Анастасии Волочковой! Вот оно что!… Оказывается, можно ниже плинтуса опустить даже самые сакральные понятия. «Страсти по Матфею», «… по Иоанну» — рассказ о Крестной смерти Спасителя одним из Евангелистов. И их имена всего лишь «прилагательное» к главному — Страстям Христовым! А у нас все наоборот! Каких только «страстей» не приходится теперь видеть в прессе! «Страсти по Крыму», — не худшее в этом ряду. Хуже — «страсти по водопроводу» какому-нибудь. Или по пенсиям. И так до Волочковой включительно. Вот как мир запросто перекодирует на свой лад, выжимает и выхолащивает церковную лексику. И ничего, утираемся.
Это, между прочим, еще с Тарковского пошло. Хотел он свой гениальный фильм назвать броско — «Страсти по Андрею». Формальное право имел. Ведь иконописец Андрей Рублев писал иконы на страстной сюжет. Но мы-то знаем, что в фильме речь о самом преподобном Андрее Рублеве… И потому смысл все равно переворачивается. А потом уже и другим захотелось «постращать» нас…

Но в ту пору советские чиновники, недолго думая, «зарубили» название. И правильно сделали! Фильм «Андрей Рублев» только выиграл от такого переименования.

… Еще мы все стали до ужаса нервными, истеричными какими-то. До оголтелости. «Я в шоке! Такси задерживается на десять минут!» Или же: «Такой шок! Воду отключили… » Вот как легко нас вывести из себя… Слово «в шоке» стало таким же обыденным, как носовой платок. И потому потеряло изначальный смысл.

Ну и напоследок я приготовил рассказ о том, как слово сыграло скверную шутку уже в моей журналистской судьбе.

Зимой 1987/88 года я по распределению работал корреспондентом курской газеты «Молодая гвардия». К нам в редакцию пришло письмо, в котором рассказывалась всякая жуть про Суджанский техникум (кажется, ветеринарный, но уже и не упомню) . Якобы держат забитых учащихся там чуть ли не как в ГУЛАГе. В общежитии заставляют вставать по утрам по вою сирены, ходить на занятия едва ли не строем. И прочий довольно изысканный тоталитарный бред. А время было особое, перестроечное. Страна очухивалась после тяжелых десятилетий. И такое письмо молодому журналисту было как подарок. Ох и посчитаюсь я со своими пионерскими горнами да линейками, комсомольскими собраниями да демонстрациями. Так и горел желанием встать за униженных и оскорбленных. Поехал. Раскинул сеть. Поговорил с преподавателями, потом с учащимися. Всем там поулыбался, чтобы раньше времени не спугнуть. «Мешающих деталей» было множество. Ученики не показались мне ангелочками. Напротив, у многих из них был весьма уголовный вид. Но я все равно был в плену уже сложившихся в моей голове представлений. К тому же был безус и безпечен. А руки уже чесались по настоящим схваткам. И объект для атаки был, можно сказать, идеальным. Завуч по воспитательной работе Момотков (вот ведь запомнил его фамилию!) . Это он тут развел шагистику. И сама фактура подходила идеально. Весьма немолодой (значит, «сталинист») , жесткий, с принципами. Ему было не наплевать на студентов. И хотелось ему их, да, заставить учиться. И хоть какую-то дисциплину соблюдать. Но время обреченно текло уже в противоположном от порядка направлении. В сторону хаоса и анархии. Но тогда… тогда все воспринималось иначе. К тому же и про сирену оказалось правдой. И еще про какие-то перегибы да перекосы. Момотков тоже ведь не из ангелов был.

Наша первая встреча с ним была недолгой, для галочки. Все мне и так было понятно.

А когда вернулся в Курск, дал волю своим чувствам. Выплеснулся на бумагу. Без тормозов.

Однажды утром проснулся я знаменитым.

Все только и говорили о Суджанском техникуме. Редактору позвонили из обкома комсомола — поддержали. Им понравилось.

Их старшие партийные товарищи пока выжидающе молчали.

Вскоре я узнал, что учащиеся в общежитии подняли едва ли не бунт. Их поддержала часть преподавателей. Потом, кажется, задвинули Момоткова.

А потом у него что-то случилось со здоровьем. Тогда я был настолько молод, что не отличал даже инфаркт от инсульта. Не помню, что именно там стряслось, но все же надеюсь, что не очень серьезное.

Он сдался, стал просить о пощаде. Просто силы были не равны. Горе тому, кто встанет на пути у духа времени. Но и у меня уже пыл пропал, подевался куда-то.

Ехал я в Суджу во второй раз без куража, и вовсе не на белом коне. Но попросил поехать со мной Татьяну Белую (для прикрытия) - спецкора «Комсомольской правды» по Курску. В ту пору — немаленькая величина!

Там я и увидел, что натворил. Студенты внаглую лузгали семечки в актовом зале. Вполголоса матерились. Раздавленный Момотков промямлил мне что-то извиняющееся. Из «сталиниста» прежней формации, с крутым таким подбородком, он превратился в робкого старичка с потерянной полуулыбкой. Да еще ссутулился.

Я тоже пробормотал жалкие слова извинения…

Мне было не по себе. Не по себе было.

Но ритуал соблюли. Так сказать, состоялось примирение сторон.

Потом были выступления с мест. Резолюции. Заклинания. Отчет наверх, что конфликт устранен и погашен. Проведена воспитательная работа. Виновные понесли наказание. Годы-то были еще какие?…

Символично срезали сирену-звонок. Берлинская, прям, стена.

Студенты зато перестали ходить на занятия. Или почти перестали.

Момоткова перевели «на другой участок работы».
А потом, наверное, спихнули на пенсию. Кому нужны бывшие люди?

Больше о Судже я не писал. Не мог даже слышать само это название.

Но это были еще цветочки.

Бог ведь решил мне дать настоящий урок, чтобы памятно было.

Вскоре (не буду писать, почему да зачем) жизнь повернулась так, что я на время ушел с журналистской работы.

Уехал из Курска к брату в Тверь. Отчаянно искал там работу, прописку и не мог никуда устроиться. Взяли меня… вы только представьте! - воспитателем в СПТУ №10 города Калинина. Строительное ПТУ!… Там я и поселился, в ихней общаге. Там и провел целых полгода.

Ох и нахлебался я там от вольных студентов! Ох и повспоминал я Момоткова!…

Оказался-то я почти что на его месте! Со всеми вытекающими…

Несколько раз мне засовывали «ангелочки» какой-то мусор в замочную скважину. Пару раз пришлось мне разнимать поножовщину. Много раз выпроваживал непрошеных гостей, которые с обезьяньей стремительностью, но только не по лианам, а по балконам поднимались с улицы на самый верх пятиэтажного здания. В общем, нахлебался лиха.

О том, что мне там открылось, надо писать отдельно. Пока же скажу: я был там ровно столько, чтобы понять — насколько был я тороплив, несдержан с Момотковым и Суджей. Когда понял, сразу все развеялось.
Это как у Кафки в «исправительной колонии»: вину преступника вырезали ему на спине — до полного прочтения и понимания последним сути своего приговора…

И я благополучно покинул Тверь. С исполосованной этим приговором спиной.

Так что не спешите произносить слова. Бывает, слова становятся непоправимы.

Потому что сбываются.

Антон Жоголев

911
Понравилось? Поделитесь с другими:
См. также:
1
7
2 комментария

Оставьте ваш вопрос или комментарий:

Ваше имя: Ваш e-mail:
Ваш вопрос или комментарий:
Жирный
Цитата
: )
Введите код:

Закрыть






Пожертвование на газету "Благовест":
банковская карта, перевод с сотового, Яндекс.Деньги

Яндекс.Метрика © 1999—2018 Портал Православной газеты «Благовест», Наши авторы
Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции.
По вопросам публикации своих материалов, сотрудничества и рекламы пишите по адресу blago91@mail.ru