Вход для подписчиков на электронную версию

Введите пароль:




Подпишитесь на Благовест и Лампаду не выходя из дома.







Подписка на рассылку:
Электропочта:
Имя:

Наша библиотека

«Новые мученики и исповедники Самарского края», Антон Жоголев

«Дымка» (сказочная повесть), Ольга Ларькина

«Всенощная», Наталия Самуилова

Исповедник Православия. Жизнь и труды иеромонаха Никиты (Сапожникова)

Публикации

Личность

​Путь души к Богу

Майор Иван Стряпкин пришел к вере в Бога после нескольких чудесных случаев. Он был спасен в, казалось, безнадежных ситуациях.

— … Я тогда подумал: почему опять остался жив? Видно, меня Ангел Хранитель хранит, - рассказывал отец мне с детским удивлением о случаях своего чудесного спасения. А таких случаев в жизни военного техника авиации Ивана Стряпкина было немало. Таинственен путь души к Богу, и у каждого он свой. Размышления об этих случаях привели его в конце жизни к пониманию того, что Бог есть!


Об авторе. Людмила Ивановна Белкина родилась в г. Каунас Литовской ССР. Работала в Самаре в областных и многотиражных газетах. С 2001 и по август 2005 года — корреспондент газеты «Благовест». Автор-составитель книг «Игумения Мария» и «Избавительница от бед». Член Союза журналистов России .

Отец мой, ветеран Великой Отечественной войны Иван Павлович Стряпкин, родился 1 сентября 1927 года в деревне Торновое Куйбышевской (ныне Самарской) области на правобережье Волги в крестьянской семье. Жили в деревне бедно. В детстве Ваня пас коров.

С собой на целый день мать давала ему бутылку молока и краюху ржаного хлеба.

В 1944 году в Торновое приехал военный офицер и стал агитировать ребят поступать в военное авиационно-техническое училище в Вольске Саратовской области. Иван тут же собрался, попрощался с родителями и уехал начинать новую жизнь. Ему было семнадцать лет. Сильный, рослый, здоровый (чемпион области по лыжам) , он хотел стать военным летчиком. Но в училище ему сказали: «Летчиков у нас хватает, а у тебя руки золотые, пойдешь в техники». Выбирать тогда не приходилось. Летчиков обучали всего несколько месяцев и бросали в бой. На техника же надо было учиться несколько лет. Занятия шли по четырнадцать часов в день. Иван получил специальность техника-механика и был направлен в группу советских войск в Восточной Германии.

Летать ему пришлось много. Облетал и объездил всю Восточную Германию, знал ее очень хорошо. Служил он в «сталинской дивизии», которую возглавлял сын Генерального секретаря — Василий Сталин. В Германии моему отцу нравилось, у него была возможность там остаться, но он вернулся на Родину. Отец был ценным специалистом, его фотография висела в штабе дивизии.

Профессию техника он знал отлично, был знающим, ответственным. Починить мог не только самолет, но, казалось, все на свете — от мебели до стиральной машины. Не брался только за телевизор. Мог сшить из старых хромовых сапог футбольный мяч, смастерить любые полки, табуретки, ремонтировал обувь нам и соседям. Лоджия дома превратилась в столярно-слесарную мастерскую. Отец все делал с большим запасом прочности, «на века», как привык в авиации. Ему нравилось осваивать новые умения. Когда он заболел и сидел дома, по книжке выучился плести корзины и дарил их родственникам. Без дела он не мог. Он играл на аккордеоне (выучился сам) , рисовал, играл в шахматы. Рыбачил, охотился на уток. Быстро бегал, занимался боксом, был чемпионом части по метанию гранаты.

Мне кажется, те поколения, которые ближе по рождению к дореволюционной России, вообще талантливее, у них больше энергии, жизненной силы, разнообразнее дарования. Их родители жили еще в Православной стране, ходили в храмы, молились, причащались. Меньше повезло тем, чьи родители, да и они сами жили только при безбожной советской власти.

После Германии отец служил в Каунасском гарнизоне в Литве, мы жили в красивом местечке Кармелава под Каунасом. В 1961 году в армии началось перевооружение, и отец перешел из техников в ракетчики. Ему пришлось переучиваться. Тревожное время мы пережили, когда в октябре 1962 года случился Карибский кризис, мир был поставлен на грань ядерной войны. Отец дневал и ночевал на работе, мы его почти не видели.

С 1961 по 1970 год отец служил заместителем начальника штаба ракетного дивизиона. Когда увольнялся из армии, к нам домой пришли солдаты и что-то подарили ему от души, выразили свое доброе отношение. Провожали его на «гражданку» с почетом: выстроили весь полк, вынесли полковое знамя. Он был награжден медалями «За боевые заслуги», «За безупречную службу в Вооруженных Силах СССР», «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.» и другими наградами.

Демобилизовавшись и вернувшись на родину в Куйбышев, отец возглавлял штабы гражданской обороны, в последние годы был начальником штаба ГО поликлиники № 6 ТМО 11.

Была у него, кажется, личная обида: он мог бы достигнуть большего, а служил капитаном, только по увольнении ему дали звание майора. Хотел поступить в Военную академию, но не получилось. Менее способные и знающие, но более ловкие сослуживцы делали карьеру. Сыграла роль, как мне кажется, наивность и простота его характера: он полагал, что личные таланты, честность достаточны для того, чтобы занять достойное место. Но в жизни не всегда так.

Он часто с горечью рассказывал нам о том, как много нелепого, несправедливого происходит в армии, как мало ценится личность. Хотя, справедливости ради надо заметить, было и много хорошего: например, в армии тогда не было дедовщины.

Много лет отец, как и вся наша семья, варился в стерильной атеистической атмосфере маленького военного городка. Там все на виду, не было храмов, верующих бабушек, старых традиций, и потому давление коммунистической пропаганды было особенно сильным. И от этого его путь к Богу был таким долгим, длиною в целую жизнь.

В 1989 году отец вышел из партии. А коммунистом он был тридцать лет, избирался секретарем парт-организации. Он пришел в партком и положил партбилет на стол. Сказал, что больше не верит в коммунистические лозунги.

В последние годы жизни он чуть не до дыр перечитывал воспоминания маршала Г.К. Жукова, пытаясь докопаться до правды о Великой Отечественной войне, которая пришлась на его юность. К сожалению, других, более достоверных, источников о войне у него не было. С Жуковым он лично был знаком: столкнулся со знаменитым маршалом на дорожке в санатории. Туда отца, тогда молодого офицера, умиравшего от дистрофии (в дивизии очень плохо кормили) , отправили на месяц подлечиться. Жуков остановил его, расспросил и даже издал какой-то приказ об улучшении продовольствия после этого разговора.

Капитан Иван Стряпкин. Фото армейских лет.

При всей внешней открытости, общительности внутренняя жизнь отца была закрыта от других, даже близких людей. Мне кажется, он шел к Богу больше через размышления, чем через сердце. Таков был его путь.

Однажды он сказал мне, что его не раз в армии Кто-то чудесно спасал. Я попросила рассказать об этих случаях и даже записала нашу беседу на аудиокассету. Мы беседовали с моим папочкой в июне 2003-го, за три года до его ухода в вечность. Сейчас, спустя годы, я включила эту запись и вновь услышала дорогой мне голос…

— Папа, ты ведь тогда был твердый атеист?

— Убежденный! А потом моя вера в постулаты коммунизма поколебалась. Я вдруг задумываться начал. В Литве это произошло, лет тридцать назад. Я был тогда всего командиром взвода. А солдат в баню водили. И там был солдатик с нательным крестиком. А у нас были горлохватые коммунисты, их так и называли — горлохватыми. Один из таких подошел к этому солдату, дерг — оторвал крестик, и все. А тот солдат говорит: «Товарищ лейтенант, что вы делаете?» А тот: «Молчать! Дурак ты такой-сякой». Прошло время, и у этого лейтенанта рука сохнуть стала. Понятно? Он к врачам, а те не знают, в чем дело. И какая-то бабушка верующая, которой он все рассказал, посоветовала: «А ты обратись к священнику». Там были и католические ксендзы, и наши батюшки. Он пришел в Православную церковь, рассказал священнику, а тот сказал ему: «Да! Ты большой грех совершил, сынок. Поставь свечку, помолись Богу, исповедай свой грех. Извинись перед солдатом и надень ему крестик обратно». Лейтенант все сделал. Даже крестик тому солдату надел. Прошла рука! Не стала болеть.

Я впервые тогда задумался над тем, что, значит, сила какая-то есть. А я не верил тогда в Бога. И много было таких случаев в жизни. Сейчас у меня времени много, лежу и вспоминаю.

У нас один врач в Шестой поликлинике — не помню, как его зовут, он меня очень уважал, — собрался уйти служить в церковь священником.
У него сестра была больная. А у нее двое детишек. Она лечилась-лечилась - ничего не помогает, врачи никаких болезней не находят, а ей все хуже. Ему посоветовала какая-то старушка: «Ты, сынок, сходи в церковь, помолись». Он пошел в церковь, купил и поставил свечку, да не одну, помолился от души: «Дева Мария, помоги ради Бога. Единственная сестра, двое детишек остаются сиротами. Если сестра выздоровеет, я пойду в священники». В общем, сестра выздоровела. И он пошел в священники. Я ему сказал: «Ты что?!» Я же был атеист. А он мне ответил, я это запомнил: «Придет время, и ты тоже придешь к этой мысли». И потом я вспомнил его слова. Откуда он знал это?! Что я сам приду к мысли, что Бог есть. И вот сейчас, когда мне тяжело, я говорю: «Дева Мария, помоги мне ради Бога, мне плохо!» Она мне помогает. Она на меня смотрит».

И отец заплакал.

— Папа, расскажи, как ты в армии мог погибнуть и оставался жив.

— В Германии — я тогда был младшим офицером - мы летели со Стародубцевым на самолете «Як-9П». У нас называли его «падающий». В общем, несовершенная машина. Мы летели, и встал двигатель. На угол атаки — а это угол, заключенный между нижней плоскостью и потоком воздуха, — поставили самолет, чтобы не упасть. И идем на посадку. А в Германии, если сверху посмотреть, все вдоль и поперек засажено и застроено, вся страна как один большой город. Стародубцев говорит мне по переговорному устройству: «Ну что, Иван Павлович, крестись, нам, наверное, мало осталось жить». Я отвечаю: «Можно и перекреститься». И идем так. Где сесть? Везде дома. Летим и смотрим - деревенская местность, сады. И в эти сады мы грохнулись. Яблони были посажены рядами, и между ними расстояние метров пятнадцать. И мы по касательной угодили на это пустое пространство, сели на живот, и я больше ничего не помню. Что такое садиться «на живот»? Это выйти на улицу, разбежаться что есть силы, ноги убрать под себя и грохнуться на асфальт — ощущение будет равносильное. Самое большое чудо - самолет не загорелся. Я очнулся в больнице, долго лежал. Получил контузию. Может быть, из-за этого у меня голова теперь болит? Я долго лежал, меня хорошо лечили. Немцы хороший народ. Не будем говорить про фашистов. А сами немцы — культурный, выдержанный, воспитанный народ. Потом я выписался - и опять служить. Это первый раз я живой остался.

Второй случай. Мы летели в Германии на «Ли-2» на аэродром в Бреслау. Человек двадцать нас было — механики, молодые летчики. Зубков сказал мне: «Товарищ старшина, смотри, горит!» Посмотрел я в окошечко, а там двигатель горит. Трубка лопнула, бензин хлещет на горячий двигатель, и он загорелся — все сильней и сильней пламя. Летчик приказал не бегать по самолету, а то центровка нарушится, и сказал, что попробует самолет посадить. А высота маленькая, метров двести — и мы пошли на посадку. И грохнулись тоже. Сели на поле. Самолет горел. Ты не представляешь, какие у человека есть силы! Чехлы у нас были льняные, которые никогда не прорвешь, а тут мы их рвали, как носовые платки, чтобы головы обмотать — иначе огонь обожжет. Самолет уже пылает. Дверь открыли — и стали выпрыгивать через огонь. Командир приказал: «Подальше отбегаем — сейчас взрываться будет». Отбежали — самолет как рванет, буквально через несколько секунд. Колеса, плоскость, двигатель разлетелись в разные стороны. Командир спросил: «Все здесь?» — «Все». — «Слава Богу!» Потом установили, что мы не виноваты были — трубка лопнула. Я тогда подумал: «Который раз я остался жив. Видно, Ангел Хранитель меня хранит».

… В Германии я очень много летал. Однажды мы из лагеря должны были улететь на аэродром под Берлином. У меня товарищ был Серега, он два раза меня спас.

— … За него молиться надо, за раба Божия Сергия.

— И вот, нам надо было улетать на «Ли-2». А мы с ним сидим. Он медлительный такой, я говорю ему: «Серега, ты можешь побыстрей кушать? Опоздаем, командир нам даст». — «Что Бог ни делает, все к лучшему». У него такая поговорка была. Покушал Сергей, пошли мы с ним на аэродром. Приходим, а самолет на взлетной полосе стоит уже. Это тебе не автобус. «Сейчас командир придет, доложит о нас начальству», — говорю я. «А-а, что Бог ни делает, все к лучшему», — Сергей, как обычно, отвечает. Я расстроенный пошел прочь, он меня дергает за хлястик. Я обернулся: «Чего тебе еще?» Смотрю: самолет наш взлетел и пошел на левое крыло.
И шел до земли. Грох! И всё. Кто был в самолете, все погибли. Стоило бы нам сесть в него — и мы тоже. Мы опоздали всего на несколько секунд. Он мне сказал: «Не знаю, кто из нас счастливый, ты или я».

В Потсдаме состоялся футбольный матч, в котором принимала участие наша команда. Командир нашей дивизии Василий Сталин всех хороших футболистов к нам переманил. Мы ездили на матч. Машины у нас были американские — «студебеккеры». Набилось в эту машину столько людей! Я тогда еще старшина был, не офицер. Матч кончается, я говорю Сергею: «Пойдем, а то в машине места не будет». — «А-а, что Бог ни делает, все к лучшему. До конца посмотрим. Когда мы еще увидим такой матч?» Забавный он был парень. Хороший парень. Местная команда ВВС нашим, конечно, проиграла. Василий Сталин ходил такой довольный.

В общем, мы с Сергеем опоздали на машину. Наняли такси и поехали своим ходом. Там ехать было километров двести. Это у нас в России двести много, а в Германии дороги знаешь какие. Приезжаем домой, комэск (командир эскадрильи — прим. авт.) нас встречает с большими глазами: «А вы откуда взялись?!» — «Как откуда, мы на футбол ездили». — «И как же вы добрались?» — «Опоздали на машину, на такси приехали». — «Да-а… Ваша машина под поезд попала. Остались живы только шофер и женщина, которая в кабине сидела, — выскочили. Остальные все погибли». Сергей мне сказал: «Вот видишь, Бог что ни делает, все к лучшему».

Он всегда, как куда ехать, тихонько молился. По его молитве Господь нас спас. Я тогда не обращал на это внимания, а потом стал размышлять и был поражен.
Я ему говорил: «Серега, ты что, в Бога веришь?» — «Конечно». — «Но ведь, говорят, человек от обезьяны произошел». — «А-а, мало ли что говорят. У меня бабушка глубоко верующая, дед, вся семья верующая. И меня воспитывали в вере».

Другой товарищ мой, Саша Колчин, тоже был верующий. Он родом из Соснового Солонца, недалеко отсюда. Доктора сказали ему, что он скоро умрет. И он демобилизовался из армии в 1947 году, в двадцать лет. Я его встретил на Волге, когда возвращался из отпуска на службу: «Саша, ты?» Мы обнялись. Он рассказал мне, что его спас один дедушка, пчеловод, глубоко верующий человек. «Я тебя вылечу», — сказал. Взял к себе на пасеку. «Утром встаю, — рассказывал Саша, — а у деда иконы в комнате. Он говорит мне: «Молись!» — «Я не умею». — «А я тебя научу». Научил меня молиться. Я молился, пил отвары трав. И почувствовал себя хорошо. Доктора мне сказали, что я здоров, как бык. Я женился на любимой девушке, у меня двое сыновей богатырей растут».

Я спросил его: «Саша, и ты в Бога веришь?» - «Однозначно».

… Это же факты! Когда мне плохо было, я уже концы отдавал, а надену крестик, и мне легче.

И еще был один чудесный случай в жизни моего отца.

Перед операцией, которую ему собирались делать, я ходила спросить совета у самарской блаженной Марии Ивановны Матукасовой († 2000 г.) . Она тогда жила и молилась при Петропавловской церкви. Она сказала, что операцию делать не нужно. Но принесенные мною мандарины взяла (брала не у всех) . Значит, будет молиться. Родители меня не послушали, а операция оказалась тяжелой. Потом они сами пришли к выводу, что операция была не обязательной.

— После операции я долго лежал в госпитале ветеранов войны и плохо выздоравливал, — рассказывал отец. — Думаю, всё. Лежу ночью и думаю: «Всё, Иван, конец тебе. И горел ты, и падал. А теперь тебя сгубили тут». Смотрю, дверь открывается, и заходит женщина в платочке. Подошла ко мне. Я ей говорю: «Умираю». Она посмотрела на меня и сказала: «Не безпокойся, не умрешь. Выздоровеешь и жить будешь». Дверь закрыла и ушла. Я утром спросил у дежурной сестры: «Кто это ночью ко мне приходил?» — «Никого не было, я одна здесь». Через неделю меня перевели в другую палату, генеральскую. Я начал выздоравливать и выздоровел. Особенно после этого у меня коммунистические идеи поколебались.

… Может быть, это была Мария Ивановна? Видимо, она за отца молилась.

— Папа, а политруком ты был?

— Ты что, нет, конечно. Политруков в армии не любили. Это в кино показывают, что политруки — направляющие. Это были самые бездельники.

Когда отец заболел и слег, я принесла ему нательный крестик. Он его взял и надел. Как-то он его снял и потерял. Мы всей семьей искали крестик — мама, брат Юра, я, — нет крестика. Отец с мамой даже поругались. Но вдруг отец сказал маме: «Наташа, я тебя люблю!» — и я тут же увидела крестик. Он зацепился за столбик кровати и повис на нем.

Прадед отца участвовал в русско-турецкой войне 1877-1878 годов по освобождению болгар от турецкого ига, в которой полегло много русских воинов. С войны той он привез турецкий кинжал, крепкой дамасской стали. Кинжал находился в доме в Торновом. Им в хозяйстве рубили и резали все, даже гвозди им рубили. Отец рассказывал, что однажды на плацу его вызвал из строя приезжий генерал и сказал, что его фамилия знаменитая: он встречал ее в списках героев, которые взяли Шипку. А имя отца я нашла в интернете в списках Победителей — солдат Великой Отечественной войны по Самарской области.

Отец был крещен еще в детстве. Он носил нательный крестик, который я ему подарила, молился Богу и Пресвятой Богородице. Когда он болел, я повесила рядом с отцовской кроватью иконы и фотографии Царственных Мучеников. Особенно он любил Царицу Александру, часто говорил: «Сашенька! Какая ты красивая! За что они тебя убили?» — и начинал горько плакать.

Я предлагала ему принести маленький телевизор или радио, чтобы ему не было скучно. Но отец отвечал, что ему это не нужно. Он жил внутренней жизнью, вспоминал, размышлял. У отца был мягкий характер: он никогда не кричал, ни на кого ни разу не повысил голоса.

Умер он тихо: 22 августа 2006 года ему стало заметно хуже, приехали врачи на «скорой» и сделали ему укол. После этого он заснул, дыхание его становилось все более тихим и поверхностным. Ранним утром 23 августа он ушел в свой последний полет, в вечность, никого не потревожив, не дожив неделю до своего 79-летия. Его отпел протоиерей Сергий Гусельников, ключарь Кирилло-Мефодиевского собора.

Господи, спаси раба Твоего, усопшего воина Иоанна!

Людмила Белкина

Дата: 6 марта 2014
Понравилось? Поделитесь с другими:
1
3
Комментарии

Оставьте ваш вопрос или комментарий:

Ваше имя: Ваш e-mail: Ваш телефон:
Ваш вопрос или комментарий:
Жирный
Цитата
: )
Введите код:





Яндекс.Метрика © 1999—2017 Портал Православной газеты «Благовест», Наши авторы
Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции.
По вопросам публикации своих материалов, сотрудничества и рекламы пишите по адресу blago91@mail.ru