Вход для подписчиков на электронную версию

Введите пароль:




Подпишитесь на Благовест и Лампаду не выходя из дома.







Подписка на рассылку:

Наша библиотека

«Новые мученики и исповедники Самарского края», Антон Жоголев

«Дымка» (сказочная повесть), Ольга Ларькина

«Всенощная», Наталия Самуилова

Исповедник Православия. Жизнь и труды иеромонаха Никиты (Сапожникова)

Господь говорит тихо, но слышно всем

Новые рассказы известного Православного писателя Николая Коняева.


Об авторе. Николай Михайлович Коняев родился в 1949 году. Секретарь правления Союза писателей России. Автор книг о Митрополите Иоанне (Снычеве), священномученике Вениамине, Митрополите Петроградском, игумене Валаамского монастыря Дамаскине и других. Широкую известность получили его биографические книги о поэте Николае Рубцове, писателе Валентине Пикуле. Романы и повести Николая Коняева отмечены премией имени Василия Шукшина, премией имени Андрея Платонова, медалью св. благоверного князя Александра Невского. Живет в Санкт-Петербурге.

— Господь говорит тихо, но слышно всем, кто Его слушает…

Эти слова, похожие на цитату из сборника святоотеческих поучений, я услышал от своего соседа, отставного полковника в паломническом автобусе.

И сказаны они были по поводу сетований сидевшей впереди женщины, что в этом году в поездках по святым местам не пробирает ее чего-то. В феврале была в храме Гроба Господня на Святой Земле и то ничего особенного не почувствовала! Все, видно, туристы там захватали своими глазами…

Тогда полковник и сказал про тихий, но слышный каждому Голос, и женщина оглянулась на нас. И столько презрения было в ее взгляде, что, право же, моему соседу следовало бы в букашечку превратиться, чтобы уместиться в пространство, предназначенное ему высокомерной странницей, разочаровавшейся и в Святой Земле.

Ну а мне мысль отставного полковника понравились.

— Хорошо сказано… — заметил я, когда он немного отошел от взгляда, подаренного ему паломницей. — Это вы у кого-то из старцев прочитали?

— Нет! — ответил отставник. — Это я сам в Важеозерском монастыре понял…

В монастыре, основанном учениками преподобного Александра Свирского Геннадием и Никифором Важеозерскими, я бывал, а полюбил его, кажется, еще в детстве, слушая рассказы про Интерпоселок, и конечно, меня заинтересовало, что же такое случилось с полковником в обители на Важском озере.

1.

«У меня под Олонцом дом есть, я там как на даче живу… — рассказал полковник. — И вот года три назад приехали ко мне гости из Питера и пристали, чтобы я их в Важеозерский монастырь свозил.

А я и сам уже давно хотел побывать там, но как назло накануне поездки меня радикулит схватил. Да так основательно, что я едва ногами мог шевелить.

Но и отпираться от поездки было неудобно.

Только заикнулся я про спину и смотрю: лица у моих гостей вытянулись разочарованно, они ведь ради монастыря и приехали ко мне…

А тут получается, что я отговорку такую придумал.

Ну, раз деваться некуда, натер спину фастум гелем и поехал.

И такая боль меня в дороге скрутила, что сам не помню, как пятьдесят километров по шоссе пропилил, а дальше — свертка, и еще километров двенадцать дороги. Вообще-то из-за этой свертки и проблемы все с поездками в монастырь. По шоссе рейсовые автобусы ходят, а на свертке никакого транспорта нет. Только на своей машине и можно проехать.

Эти километры я, стиснув зубы, ехал…

В общем, когда на место прибыли, я сказал, что возле машины побуду, дескать, не нравится мне что-то в моторе.

— Идите, — говорю своим спутникам. — А я тут посмотрю, что случилось.

И как-то так сказал, что и не заподозрили мои спутники неладного, а, может, и не захотели заподазривать, побежали в монастырь, на источник, куда давно мечтали попасть.

Ну, а я еще раз мазилкой поясницу намазал и устроился поудобнее на сиденье, чтобы отдохнуть.

Только чувствую, что еще хуже становится.

И главное, боль уже по всей спине растеклась, и плечи, и грудь охватывает…

«Не, — думаю, — еще минуту полежу, и застрянем здесь надолго. Никто ведь из моих спутников машину водить не умеет. Надо держаться…»

Кое-как выполз из машины, захлопнул дверку и поплелся в монастырь.

Расположен он, как вы знаете, на южном берегу озера…

Несколько церквей, братский корпус, хозяйственные постройки — и все это вместе с деревьями, растущими на берегу, отражается в тихой воде озера, словно там еще один монастырь…

А вокруг удивительный такой, как на картинах Нестерова, пейзаж. Только мне не до красот этих было…

Едва переставляя ноги, дошел я до Преображенской церкви, зашел туда и сразу на скамейку опустился.

— Господи! — говорю. — Помоги и помилуй… Святые отцы важеозерские, пособите мне…

А в церкви — вот ведь удивительно! — никого не было.

Только за высокими окнами, совсем рядом, мягко покачивалось Важское озеро, наполненное, казалось, не водой, а светом, и тихий свет этот как бы омывал каждое слово моей неумелой молитвы…

И вот знаете, то ли это лампадки, горящие у икон, в окнах отражались, но такое ощущение возникло, будто все озеро огоньками свечей наполнилось…»

2.

О том, что рассказывал отставной полковник, мне доводилось слышать и раньше…

Важеозерский монастырь, восстановленный незадолго до революции по благословению и при ближайшем участии святого праведного Иоанна Кронштадтского, претерпел, кажется, все бедствия, которые были отпущены Русской Православной Церкви на ее Крестном пути.

Об этом всегда вспоминал я, выходя на берег Важского озера и вглядываясь в отражения храмов в воде. Это туда, в отраженный вместе с небом в озерной воде монастырь, ушли иноки, когда захлестнула обитель большевистская тьма.

Всю братию расстреляли здесь, на берегу светлого озера, и уцелел из братии один только блаженный инок Владимир, которого в этот день не было в монастыре.

Про этого последнего инока Важеозерского монастыря говорили, что, несмотря на многочисленные злоключения, лишения и несправедливую брань, всегда сохранял он спокойствие, был всем доволен и взор его всегда светился радостью.

В конце жизни инок Владимир предсказал, что тело его будет несколько раз перезахоронено, пока, наконец, не перенесут его в Важеозерскую обитель, ясный свет которой переполнял все его существо.

Ну, а в двадцатые годы опустевшую обитель переименовали в Интерпоселок и населили лесорубами. Во Всесвятском храме, где покоятсяпод спудом мощи преподобных Геннадия и Никифора, устроили кинотеатр. Лесорубы-интернационалисты смотрели там кино. Потом в монастыре была тюрьма для малолеток, потом республиканская психбольница…

Всякие рассказы довелось мне слышать про эту больницу в детстве…

Шепотом рассказывали истории, будто пациентам из Интерпоселкаопять открывался отраженный в Важском озере монастырь, снова видели они расстрелянных иноков, слышали звон колоколов…

Но странно, не мистическим ужасом отзывали в душе эти рассказы, а ощущением спокойного и ясного покоя…

Наверное, об этом и говорил полковник, рассказывая, как плещется совсем рядом за высокими окнами, наполненное, не водой, а светом озеро, и тихий свет его, мешаясь со светом белой ночи, омывает каждое слово молитвы, словно это Господь с тобой разговаривает…

3.

«Не помню я, — сказал полковник, — сколько времени просидел так в храме. Очнулся, когда услышал голоса своих спутников. Они уже и помолиться успели, и в источнике искупались, и сейчас в Преображенскую церковь решили зайти.

— Ух, хорошо как… — похвастал один из моих спутников. — Я на источнике ведро воды вылил на себя. Голова мокрая, а тело сухое — всё ушло на больное место…

Помолились мы вместе и пошли к машине.

Уже к дому подъезжали, один из гостей у меня про спину спрашивает.

— Как, – говорит, — спина-то у тебя?

«Ну, — думаю, — вспомнил».

И главное, только подумал так и тут же и сообразил сам, что не болит у меня ничего, совершенно не болит!

Вот ведь как бывает…

Тогда и пришло мне в голову, что тихо говорит Господь, но слышно всем, кто Его слушает».

Я кивнул, понимая, почему слова полковника показались мне похожими на цитату из сборника святоотеческих поучений. В них было то светлое и пронзительное, что входит в тебя в Важеозерском монастыре.

Помню, когда я первый раз приехал в Интерпоселок, монастырь только начали восстанавливать, но сразу же, едва я вышел из машины, возникло ощущение незыблемости той обители, о которой услышал еще в детстве, того монастыря, который прозирали здесь насельники дома скорби…

И вот прошло немного лет, и снова уже наяву и для всех отразились в спокойной воде Важского озера стены монастырских храмов…

И сбылось, сбылось предсказание блаженного инока Владимира, и его тело перенесли в монастырь, и похоронили между тремя березами прямо на берегу светлого озера…

И останавливаешься теперь возле его креста, смотришь на светлую воду Важского озера, и снова вспоминаешь, что Господь говорит тихо, но слышно всем, кто Его слушает…

Это не только про монастырь сказано.

Это — про всех нас…

Един безгрешен

Когда совхоз закрылся, Борис решил в монастырь уйти.

До этого он, правда, попробовал устроиться в городе, но пенсионеров там на работу не брали, и тогда Борис на острова подался.

В монастыре Борису понравилось.

— Когда один живешь, так куда податься? — рассказывал он игумену Панкратию. — Вот я и пришел к вам! Здесь ведь чего? Здесь у вас грешить нельзя. А мне это нравится…

— А на материке-то чего, грешил сильно? — поинтересовался игумен.

— Не, сильно не грешил! Немного только… А раз у вас нельзя грешить, я и не буду…

Покачал головою игумен и определил Бориса волонтером в монастыре.

— А чего так? — спросил тот. — Если в иеромонахи сразу нельзя, в послушники запишите…

— Нет! — сказал игумен. — У нас и монахи, и послушники, и трудники, и я тоже, все грешники великие! Живем тут, грехи свои отмаливаем, а если у тебя пока грехов нет, то что же? Значит, и отмаливать нечего… Так что ты пока волонтером будешь, а потом увидим…

1.

Определили Бориса на послушание сторожем в дальний скит, где никаких монахов не было.

И как-то так получилось, что на два года он застрял там.

И гостей размещал, которых посылали пожить в скиту, и скитский дом ремонтировал, если по мелочам, ну и другие работы справлял.

А в свободное время книги из монастырской библиотеки про святых читал.

Особенно Борис полюбил рассказы про отшельников, которые так же, как он, в одиночестве жили.

И как-то и привыкли все, что Борис в скиту живет, тем более, что и заменить не кем было, потому что игумен не благословлял братию отдельно от монастыря жить. А Бориса он благословил.

Со скита Борис и на церковные службы ходил, не каждый день, конечно, но ходил.

Заодно и продуктами в монастыре запасался, а потом, помолившись и нагрузившись пищей телесной, возвращался через лес к себе в скит.

Себя он просил называть братом Борисом, но прилипло к нему другое прозвище.

Это игумен поинтересовался однажды, чего это Борис редко на исповедь ходит, а Борис по простоте своей ответил, что не так-то легко ему теперь грехи свои припоминать.

— Чего так? — спросил игумен.

— Так ведь, как припомнить, отец Панкратий, — сказал Борис, — если, вроде, и раньше у меня не много прегрешений было, а сейчас и совсем не стало.

Вот тогда игумен и сказал, что Борис, видно, и в самом деле, един безгрешен…


Сердце у Бориса простое было, характер необидчивый.Так и прилипло к нему это прозвище.

Замечание игумена он учел, и, порывшись в книгах о святых, теперь, приходя в церковь, всякий раз каялся, сколько комаров убил или гусеницу какую раздавил, но прозвище «Един безгрешен» от этого только еще прочнее за ним закрепилось.

Правда все разговоры о постриге Борис теперь сам отвергал, жил в монастыре, как и велено было, волонтером, посвящая свое одиночество восхищению красотой островной природы.

Да и как не восхищаться было, если выйдешь помолившись из нетопленного скитского храма, где падают с купола опаленные морозцем мухи, а в холодном утреннем воздухе, кажется, явственно, будто от печей, тянет теплом от гранитных скал…

А когда сковывает заводи синий, прозрачный лед, и по этой синеве рассыпается первая белая крупа?

А летом?!

Из-за обилия воды дивное происходит на островах со светом белой ночи…

Ночной воздух как бы искрится, и так странно близко из-за скал, из-за верхушек деревьев выплывает — только, наверное, здесь, на островах, и увидишь такое — огромная луна.

2.

Помню, когда я познакомился с Борисом, он рассказывал, что поднимаешься от скита наверх, к часовне, а там луна так близко, что, кажется, пешком можно дойти.

— Куда дойти? До Луны?!

— Ага… Все видно там, наверху… Чего не дойти?

О своих планах, связанных с Луной, Борис помянул так, между прочим. И расспрашивать его подробнее некогда было.

Нас тогда поселили в скиту, и вечером Борис устроил вкабинете-молельне приехавшего скульптора, в комнатах для гостей — меня с женой, фотографу Лизе постелил на диване на кухне, а сам ушел ночевать куда-то на улицу.

Но мы об этом узнали только утром, когда, угощая нас завтраком, Борис рассказал, что, проснувшись, обнаружил на своей груди… змею.

— Да что вы?! — заохали наши женщины. — Какой ужас! И что же вы?

— Так я ничего… Погрелась, говорю, змея, и будет! Она и уползла…

— А вы? Вы не испугались?!

— А что бояться? — скромно ответил Борис. — Змеи святых не кусают… Ангелы летают, так чего змее кусаться?

Большое тогда впечатление на нас Борис произвел.

Помню, когда уезжали мы с острова, Борис пошел на пристань нас проводить.

С верхней палубы хорошо было видно, как стоит он, ожидая отправления. Голова светлая, стоит Борис, как грибок какой-то — не сразу и разберешь: съедобный или нет…

3.

Не знаю, то ли мы растревожили Бориса своими рассказами о писателях, то ли ангелы, только вскоре после нашего отъезда пришел Борис к игумену Панкратию и попросил купить ему пишущую машинку.

— А зачем тебе пишущая машинка потребовалась? — спросил игумен.

— За ангелами записывать не поспеваю… — сказал Борис.

— Какими это ангелами?!

— Теми, которые к нам, святым, прилетают!

— И что ж они говорят тебе, эти ангелы?

— Разное говорят! — вздохнул Борис. — Иногда просто беседуют, иногда погулять с ними зовут… Я иду по тропинке по скалам, а они рядом летают и поют так сладко, что, кажется, еще немного и сам полетишь с ними! А сколько интересного рассказывают, что я и не знаю, когда записывать буду. Обязательно надобно машинку мне приобрести пишущую или компьютер…

— Э, нет! — сказал игумен. — С этим погодить придется…

— А зачем откладывать?!

— Ну, понимаешь, у нас на ферме повар ушел, вот я и хочу тебя поваром туда послать!

— А может, я не хочу ради поварни с ангелами разлучаться…

— Что значит, не хочу? — сказал игумен. — Здесь монастырь! Здесь не по собственному желанию, а по послушанию все делается. А тебе, хоть и волонтер ты у нас, послушание сейчас — в поварню идти.

— А святые тоже по послушанию жили?

— А как же! Святые в первую очередь послушания исполняли…

— Тогда пойду, — сказал Борис. — Хоть и буду по ангелам своим скучать…

4.

Но затосковал, затосковал Борис на поварне, начал роптать и, хотя и объяснял ему игумен, дескать, святые никогда не роптали, решил уйти из монастыря.

Приезжавший в Петербург иеромонах рассказал, что незадолго до ледостава встретил Бориса на пристани.

— Уезжаешь? — спросил.

— Уезжаю…

— А чего? Тяжело на поварне оказалось?

— Не-е… — Борис покачал головой. — Я по своим ангелам скучаю… Чего мне без них в монастыре делать?

— Спасаться…

— Ну, спасаться я и в миру смогу, научился за два года, слава Богу… А я вот чего спросить у игумена забыл…

— Чего?

— Про ангелов своих… Чего это они рядом над пропастью летали, когда я на скалы поднимался, вместе полетать предлагали, а в поварню ни один не залетел?!

5.

— И что же вы ему ответили? — спросил я, когда монах завершил свой рассказ.

— А чего тут отвечать, если такие уж, видно, ангелы были… — сказал иеромонах и перекрестился. — Каких только искушений на островах не случается…

2 декабря 2011 г.

СПб.


Блокадная лампадка

Старушка блокадница рассказывала, что в блокаду она еще девочкой была, но чего только не видела тогда…

Однажды шла по Тучкову мосту, перелезая через трупы, и среди них труп ребенка увидела с вырезанной из него попкой…

Но запомнились не эти ужасы.

Однажды бомба возле их дома упала, часть фасада обвалилась, и все квартиры стало видно насквозь.

Особенно хорошо видно было комнату соседей.

У них иконы висели в углу, а перед иконами лампадка.

И вот когда рухнула стена, оказалось, что лампадка горит.

И это больше всего изумило девочку.

— Я ведь точно знала, что гореть там нечему… Мы дружили с соседским мальчиком, и когда он сказал мне, что лампадки съедобным маслом заправляют, мы эту лампадку, когда бабушка у мальчика умерла, сами своими языками вылизывали! И вот теперь, когда стена рухнула, лампадка горела! И на следующий день, когда мы за вещами приходили, тоже горела!

— Наверное, это соседи ее перед бомбежкой зажгли? — сказал я. — Нашли чего-нибудь и заправили лампаду…

— Нет! — Старушка покачала головой. — Соседей наших еще до бомбежки не стало… Вся квартира у нас к тому времени опустела… И вот представляете — посеревший от пыли снег, темная громада дома с рухнувшим фасадом, и среди этого мрака на третьем этаже, в комнате у соседей, крохотный мерцающий огонек…

— Может быть, показалось? — спросил я. — Далеко все-таки было…

— Может быть, и далеко… — сказала старушка. — Только я этот огонек потом всю блокаду видела…

Она повернулась к иконам и осенила себя крестным знамением.

— И сейчас… — добавила она. — До сих пор этот огонек, мерцающий среди мрака, вижу…

4 января 2012 г.

Рис. Г. Дудичева

2242
Понравилось? Поделитесь с другими:
См. также:
1
3
2 комментария

Оставьте ваш вопрос или комментарий:

Ваше имя: Ваш e-mail:
Ваш вопрос или комментарий:
Жирный
Цитата
: )
Введите код:

Закрыть


Добавьте в соц. сети:





Яндекс.Метрика © 1999—2018 Портал Православной газеты «Благовест», Наши авторы
Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции.
По вопросам публикации своих материалов, сотрудничества и рекламы пишите по адресу blago91@mail.ru