Вход для подписчиков на электронную версию

Введите пароль:




Подпишитесь на Благовест и Лампаду не выходя из дома.







Подписка на рассылку:

Наша библиотека

«Новые мученики и исповедники Самарского края», Антон Жоголев

«Дымка» (сказочная повесть), Ольга Ларькина

«Всенощная», Наталия Самуилова

Исповедник Православия. Жизнь и труды иеромонаха Никиты (Сапожникова)

Малая церковь

Наследство

О тех, кого помню и люблю…

О тех, кого помню и люблю…

С годами в душе неожиданно просыпаются, казалось бы, давно забытые факты твоей собственной биографии. И предстают они совсем в ином свете — свете Христовой веры, которая как маяк освещает ушедшие в темноту годы.

Вот недавно и мне вспомнилась история нашей с братом Анатолием юности, которую я и хочу рассказать. Потому что я совсем иначе стал понимать смысл того, что произошло с нами более полувека назад, когда я заканчивал факультет журналистики Уральского университета, а брат — театральное училище при Свердловском (ныне Екатеринбургском) академическом те­атре драмы.

Приближались новогодние праздники, но они не радовали сердце. Мало того, что у нас ни копейки не звенело в карманах, даже занять было не у кого. Все разъехались — кто на праздники, кто на преддипломную практику. Где-то я все же достал денег на хлеб и баночку килек в томатном соусе и пришел в общежитие к брату.

В просторной холодной комнате стояло семь аккуратно заправленных коек, лишь восьмая, крайняя, оказалась голой. Анатолий пристроил матрац к батарее парового отопления и, прижавшись к ней спиной, закутавшись одеялом, что-то читал.

Он грустно улыбнулся, увидев меня, усадил рядом. Я расстелил газетку, нарезал хлеб, открыл баночку консервов. А Толя принес с общей кухни чайник, налил в стаканы кипяточку. Я обратил внимание, что он ест только хлебный мякиш, да и жует как-то странно, больше губами, чем зубами, по-стариковски. Репетирует? Но, вроде, стариков он не должен играть…

И тут я вдруг увидел, что очередной кусочек хлеба у него окрасился.

Неужели кровь? Показалось?

Я перестал жевать.

— Да, маленький (так он меня звал), — сказал он, заметив мой испуганный взгляд. — Гляди.

И он открыл рот, показывая зубы и десны.

Десны воспалены, кое-где видны маленькие красные точечки. Сомнений нет — это кровь.

— Да был, был у врача, — опередил он мой вопрос. — Надо есть фрукты, пить соки. Если нет возможности купить — есть хотя бы лук, чеснок. Ну и общее питание должно быть по возможности усиленным… Такие рекомендации, дорогой мой…

Он не назвал свое заболевание, но мне и так стало понятно — цинга. И это в миллионном городе, в столице Урала, перед самым выпуском…

Я шел к себе в общежитие как мешком ударенный. Ближе и род­ней брата у меня никого не было. Поступал он очень трудно — три­жды его не принимали в Московский театральный (ГИТИС), счи­тая, что он «не без способностей, но имеет совершенно неактер­скую внешность». Когда в Свердловске открылась студия, я, уже студент третьего курса, вызвал его телеграммой после очередного провала в Москве. И тут, наконец, хотя опять «со скрипом», его приняли.

И вот годы учебы позади, Толя Солоницын доказал, что он не просто может быть актером, но актером хорошим — это стало видно и по курсовым работам, но и по той неистовости, с какой он овладевал люби­мой профессией, рано поняв, что именно она его призвание.

И вот надо все бросать перед самым выпуском, лечиться… Да, лечиться, но как?

Из дома помощи не было — как раз в это время отца исключили из партии, уволили из редакции республиканской газеты. Он, коммунист ленинского призыва, с юности свято веривший в идеалы ком­партии, очень тяжело воспринял «разоблачение культа личности Сталина». С коллегами по редакции они собирались после работы, заходили куда-нибудь выпить, спорили, шумели. Кто-то донес, «пришили» «антисоветскую деятельность», всех разогнали — двух журналистов даже посадили в тюрьму. Заработков мамы, стеногра­фистки-машинистки, едва хватало, чтобы самим свести концы с концами.

Я сидел один в своей общежитской комнате и раздумывал, что можно продать, чтобы срочно достать денег. Вытащил из-под кровати самое драгоценное — чемодан с книгами, накопленными за годы учебы.

Если все книги отнести в «Букинист», много не выручу, размышлял я. Но если удастся продать вот эту книгу, то можно, наверное, неплохо получить.

Я держал в руках Четьи-минеи. Кожаный переплет, толстые, пожелтевшие страницы. Красные заглавные буквицы. Старославянская вязь, где каждая буковка — таинственна и завораживающе прекрасна…

Книга досталась мне по наследству. Когда умерла наша бабушка, Анна Христофоровна, мать ездила в Саратов на похороны. Потом делили то, что осталось от нее и от деда Кузьмы — дом, имущество. Мама взяла лишь Евангелие, подаренное деду от Синода Русской Православной Церкви, Акафист Святителю Николаю, дневник деда и вот эти замечательные Четьи-минеи — то есть чтения о святых, поминаемых по дням и месяцам. Все это наследство деда Кузьмы, старосты собора в Саратове, мама отдала мне, посчитав, что именно я должен воспринять от деда его духовные ценности.

Эти Четьи-минеи я помнил с детства. С братом мы спали на огромном дедовом сундуке (у нас называли его «ларь»). Там бабушка, в доме у которой мы жили в детстве и которую называли бабаней, хранила «выходную» одежду — деда и свою. И вот эти книги, которые и привезла мама после раздела имущества.

Когда мы были детьми, бабаня по вечерам доставала из ларя Че­тьи-минеи, бережно клала книгу на стол и просила старшую свою дочь Наталью почитать вслух. Мы тоже слушали, воспринимая жития святых как сказку. И, конечно, не понимая, что это были первые зерна, упавшие в наши души. Потом они проросли, дали свои всходы — Анатолию выпало воплотить на экране образ иконо­писца, преподобного Андрея Рублева в великом фильме киноре­жиссера Андрея Тарковского, одного из самых ярких кинематогра­фистов не только нашей страны, но и всего мира. А мне выпало стать писателем, который в художественных произведениях — ро­манах, повестях, рассказах написал о подвиге угодников Божьих.

Но это было потом, а тогда, юношей, я сидел над раскрытым чемоданом с книгами и решал, как поступить.

Выбрал я для продажи Четьи-минеи, понимая, что за эту книгу могу получить хорошие деньги. Но когда шел по холодным зимним улицам Свердловска, решил, что надо идти не в букинистический магазин, а в церковь.

Там ее место, — больше подсознанием, чем сознанием понимал я.

Церковь в народе называли «Ивановской» — она была единствен­ной действующей в то время в Свердловске. По соседству, как во­дится, со стадионом. И когда мы ходили смотреть хоккейные матчи, я запомнил, что рядом находится храм.

Вот туда я и шел.

Я не знал, что раз «Ивановская» — значит «Иоанновская», во имя Пророка, Предтечи и Крестителя Господня. К кому обратиться, как вести себя — ничего не знал. Да еще моя природная стеснительность сковывала, мешала. Но я шел, потому что надо было спасать брата.

Вот и церковь. Я снял шапку, зашел в притвор. Огляделся. Слева была приоткрыта дверь. Преодолев робость, я вошел в комнату. За столом сидел священник, что-то писал. Я запомнил, что он был в очках, с поредевшими рыжеватыми волосами на голове, такой же небольшой бородой. Он вскинул на меня глаза.

Я догадался поклониться.

— Что тебе, мальчик? (Я выглядел очень молодо).

— Вот, посмотрите…— и я подошел к столу, вынул из студенческого чемоданчика Четьи-минеи.

Он внимательно стал рассматривать книгу, потом также внимательно посмотрел на меня.

— А откуда у тебя эта книга?

Сбивчиво я объяснил.

— А почему ты решил ее продать?

Я, уже усаженный на стул, успокоенный немного, — священник оказался таким же человеком, как и все другие, а вовсе не суровым, неприступным, как мне казалось, — решил не таиться и рассказал все, как есть.

Он, выслушав меня, полез в ящик стола, достал деньги.

Не помню, какую сумму он мне дал. Но это были немалые деньги. Потому что я, окрыленный, почти побежал на рынок, который находился неподалеку и купил хороший кусок мяса, фруктов. В гас­трономе я купил две трехлитровых банки соков — яблочного и то­матного. Купил и бутылку «Гамзы» — в то время это болгарское вино было для нас самым доступным и самым вкусным. И со всем этим богатством я явился к Анатолию.

Вино мы оставили до Старого Нового года, а по хорошей отбив­ной съели. Запивали томатным соком и были счастливы.

Все деньги я отдал Толе. И он стал пить соки каждый день. А ко­гда не надо было ходить на люди, ел чеснок и репчатый лук.

Через дней десять кровь перестала сочиться из его десен. И когда наступил Старый Новый год, мы решили устроить пир, открыв бутыль «Гамзы» в плетенке.

Сидели на матраце, привалившись спинами к батарее. Было тепло и радостно. Мы понимали, что теперь защитим дипломы, начнем работать, и голодные дни кончатся. А самое главное заключалось в том, что можно будет заняться любимым делом.

Мы сдвинули стаканы.

— С Новым Годом! — сказал я.

— С Новым Старым Годом! — уточнил Толя.

Мы тогда не понимали, что есть более значимый праздник – Рождество Христово. Не догадались, что это Он спас нас.

Но твердо знали, что, если бы не дедово наследство, переданное нам бабаней, а потом мамой, пропасть бы нам накануне выпускных экзаменов.

А маленькое Евангелие в твердом коричневом переплете, подаренное деду Кузьме с надписью «От Священного Синода» и Ака­фист Николаю Чудотворцу 1893 года издания с вложенной в него иконой Богоматери «Милующая» на тонкой материи и надписью «В дар и благословение св. Афонской Горы из Свято — Троицкого древняго скита» хранятся у меня и поныне как главные семейные святыни.

Алексей Солоницын

Рис. Г. Дудичева

1143
Понравилось? Поделитесь с другими:
См. также:
1
2
1 комментарий

Оставьте ваш вопрос или комментарий:

Ваше имя: Ваш e-mail:
Ваш вопрос или комментарий:
Жирный
Цитата
: )
Введите код:

Закрыть






Пожертвование на газету "Благовест":
банковская карта, перевод с сотового, Яндекс.Деньги

Яндекс.Метрика © 1999—2018 Портал Православной газеты «Благовест», Наши авторы
Использование материалов сайта возможно только с письменного разрешения редакции.
По вопросам публикации своих материалов, сотрудничества и рекламы пишите по адресу blago91@mail.ru